Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

На лице Симонова заиграли желваки. Челюсть его напряглась, и я услышал, что зубы он стиснул так, что аж скрипнуло.

— Мехвод мой тогдашний, Андрюха Зимлицын… он ведь просил меня, умолял: «Анатолий, нельзя солому к жалюзи вплотную, автол туда капает, от первой искры при прогреве вспыхнем!».

Он снова шмыгнул носом.

— А я… я на него прикрикнул. Уставом его ткнул, кричал, что положено подручными средствами маскировать, что есть в распоряжении экипажа… что за невыполнение приказа по маскировке под трибунал пущу…

Симонов судорожно всхлипнул, утирая нос рукавицей.

— Андрей подчинился. Полез на корму, укрыл мотор, — Симонов поднял на меня свой блестящий в тёплом, но тусклом свете бортовых плафонов взгляд. — А утром начали дизель заводить. Маскировку-то, конечно, сняли. Да торопились очень. Наступать надо было. Ну и… Ну и не проверили всё как следует.

Он осекся. Дрогнул кадыком.

— Я не проверил. Не проконтролировал. Искра, видать, из коллектора на пропитанную маслом солому попала — и как полыхнет… Мы ее его потушили. Еле спасли машину.

Я молчал, наблюдая за тем, как лейтенант ежится от собственных слов.

— Димка когда тушил, — продолжал лейтенант, но вдруг замолчал. И принялся стягивать варежки. — Огонь на него самого перекинулся. — Лейтенант показал мне стянутую шрамами от ожогов кисть. — Я… Я пытался с него голыми руками пламя сбить.

— Он остался живой? — повременив, спросил я негромко.

Симонов ответил не сразу.

— Остался. Да только… Только Дима до сих пор лечится. И… И уже никогда прежним не станет.

Мы немного помолчали. Однако лейтенант всё же не смог удержать свой голос.

— Комбат Полуянов на меня тогда в блиндаже так орал — земля из наката сыпалась. Сказал, я и машину, и экипаж чуть не сгубил, потому что у меня вместо мозгов — параграфы. Климов дело завёл… Если б не эта вылазка… — Симонов снова помолчал, будто бы не зная, какое слово подобрать. — В общем… В общем плохо мне было бы… понимаешь?

Я молчал. Не спешил перебивать лейтенанта.

— Я просто хотел как правильно… по уставу… — добавил лейтенант.

В боевом отделении КВ-2 было почти тихо. Лишь ветер иногда подвывал снаружи, облизывал могучее орудие машины, заглядывал в его тёмное жерло.

— Послушай меня, Анатолий, — спокойно, без тени прошлой злости, сказал я, и мой взрослый, веский тон заставил лейтенанта поднять взгляд. — Устав написан кровью, это верно. Но война тоже пишет свои правила. И они бывают гораздо жёстче, чем любой человек придумать может.

Симонов нахмурился, уставившись на меня своим неотрывным взглядом.

— На войне главное золото — это не параграфы в книжке, и даже не эти пятьдесят тонн ленинградской брони, — я похлопал КВ по металлу пола. — Главное золото — это люди, которые у тебя в экипаже сидят.

Симонов не выдержал моего ответного взгляда. Отвёл свой.

— Скажи, лейтенант, — спросил его я, — ты понимаешь, зачем я на ту пушку полез? Почему машину вперёд погнал?

Симонов слегка приподнял брови.

— Ну… Ну у нас приказ был… Ты… Ты хотел спасти машину, чтоб её не разули.

— Нет, — качнул я головой. — Железо можно заново сварить. На заводах ещё наклепают, — продолжал я. — А вот если ты людей из-за слепой строчки в приказе погубишь — тебе их никакой нарком обороны назад не вернёт.

Симонов непонимающе нахмурился.

— Экипаж нужно было спасать, Толя, — продолжил я. — Толку от машины нет, если у неё в нутре нет толкового экипажа. А экипаж, я скажу, у нас толковый. Вон как справились. Противник нас засёк, только когда мы двигатель завели. И просто так сидеть и смотреть, как нас немцы губят, я не собирался.

Симонов молчал, плотно сомкнув губы.

— Скажи мне, почему ты хотел меня застрелить? — спросил я.

Симонов быстро-быстро заморгал. Отвёл глаза.

— Ты… Ты извиняй, Витя… Бес меня попутал… Мне надо было…

— Почему ты хотел меня застрелить? — повторил я.

— Я…

— Ты испугался, — продолжил я, — что я машину к немцам укачу. Испугался не выполнить приказа. Не вернуть её Полуянову.

— Д-да… Наверное… — немного помолчав, согласился Симонов.

— Комбату мало было бы одной только машины, — возразил я. — Ему и экипаж нужен. Именно поэтому всем нам он второй шанс и дал. А я хотел выдернуть нам третий. Чтобы мы домой вернулись, Толя. Сегодня время такое, — продолжил я, — что за людей надо драться. Не за устав. Вот я и дрался. Все мы нынче дерёмся за людей. За наших людей, — я на миг встретился с Симоновым взглядом, однако он снова спрятал от меня свои глаза. — Только некоторые про это забывают под тяготами ежедневной военной рутины. А забывать нельзя.

Симонов молчал долго. Долго смотрел куда-то в сторону и вниз, на измазанную маслом и грязью броневую пластину пола.

— А я, видать, в тот раз забыл, — тихо сказал Симонов, — когда на Диму накричал, чтоб он мой приказ выполнил, — потом он поднял на меня глаза. Поднял смелее и открытее, чем раньше. — И вчера вечером… Когда на всех накричал без повода. Тоже забыл.

— Теперь уже не забудешь, — хмыкнул я.

— Не забуду, — серьёзно кивнул лейтенант.

Мы снова немного помолчали. Коровин, лежавший в углу, вдруг зашевелился и замычал. Пришёл в себя, поморщившись, но почти сразу взял себя в руки и замолчал, аккуратно пробуя на ощупь раненое плечо.

— Откуда, — прыснул вдруг Симонов, — откуда у тебя в голове только такие мысли берутся?

— Какие? — я тоже ухмыльнулся.

— Ну… Все эти… Ты ж пацан совсем. А… А рассказываешь про устав… Про людей. Про всё это.

Я улыбнулся Симонову. Вздохнул.

— Когда память теряешь, в голове много места свободного остаётся. Вот всякое-разное туда и лезет.

Внезапно я услышал на броне какую-то возню. Мы с Симоновым почти синхронно уставились на жерло раскрытого люка отделения управления.

Это младший политрук Линьков, пыхтя, залезал внутрь танка. Он задержался, чертыхнулся, пытаясь поправить свой ППД так, чтоб тот не цеплялся бубном за край люка. Потом, наконец справившись с пистолетом-пулемётом, всё же забрался на место мехвода. Перевёл дыхание.

— Сидите, братцы? — спросил он, шмыгнув носом от холода.

Симонов ему не ответил, вместо этого просто уставился