Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Всё, — выдохнул Серов. Он достал сигарету, но прикурить не смог — руки дрожали. — Взяли.

Я щелкнул своей зажигалкой, поднося огонь шефу.

— Это еще не всё, Юрий Петрович, — сказал я, глядя на удаляющиеся габаритные огни «Рафика». — Теперь самое сложное. Расколоть его.

— Расколем, — Серов глубоко затянулся, возвращая самообладание. — После такого приема он не то что маму родную продаст, он Андропову стихи писать начнет.

— Поехали, — скомандовал «Булат». — Сворачиваем цирк. Через десять минут здесь пойдут гражданские.

Мы сели в машину. Тепло салона ударило в лицо, и только тут я почувствовал, как меня колотит отходняк. Рука, сжимавшая «Паркер» с ядом, затекла. Я аккуратно, как величайшую драгоценность, убрал ручку в спецконтейнер.

Мышеловка захлопнулась.

Мышь жива.

Но теперь она принадлежит нам. Целиком. Вместе с потрохами и секретами.

Отдел КГБ, в допросной не было окон. Только стены, выкрашенные грязно-зеленой масляной краской, привинченный к полу стол и табурет. Лампа под потолком гудела, как рассерженный шмель, выжигая сетчатку.

Толмачев сидел прямо. Его уже не трясло. Шок первой минуты прошел, уступив место холодному, могильному спокойствию обреченного. Он понимал: игры кончились. Перед ним на столе лежал «Паркер» с ампулой.

Мы с Серовым вошли без стука. Майор бросил на стол папку. Звук удара бумаги о дерево прозвучал как выстрел.

— Статья 64, пункт «а», — сухо произнес Серов, садясь напротив. — Измена Родине. Расстрел.

Он достал сигарету, не спеша закурил.

— Единственное, что ты можешь сейчас выторговать, Анатолий — это смерть без мучений. И то, что твоего сына не сгноят в лагерях, а просто вышвырнут из института.

Толмачев поднял глаза. В них не было раскаяния. В них был расчет.

— Что вам нужно? — голос его был хриплым, но твердым.

— Детали, — сказал я, прислонившись к стене. — Как вышел? Кто куратор? Где тайники?

— Если я скажу…

— Торг здесь неуместен, — оборвал его Серов. — Ты видишь эту ручку? Твои хозяева уже приговорили тебя. Мы — твоя единственная гарантия того, что ты доживешь до суда.

Толмачев посмотрел на ручку. Усмехнулся. Зло, криво. Он потер переносицу.

— Пишите. Я начал искать выход в семьдесят девятом. Сам.

— Инициативник? — Серов поднял бровь.

— Да. Я знал, что стою дорого. Я подходил к машинам с дипномерами. Кидал записки в форточки. Рисковал шкурой!

— Что в записках?

— Коротко. «Есть доступ к закрытым темам. Хочу сотрудничать». Оставлял телефоны. Ждал.

Толмачев сжал кулаки.

— Они трусы. Думали, я «подстава» КГБ. Я пять раз пытался передать материалы! Пять раз! Я буквально навязывался им.

— Когда поверили?

— Когда я слил им начало испытаний «Атома». Тогда они поняли, кто к ним пришел.

Он говорил быстро, четко, словно диктовал завещание.

— Я передал им более тысячи листов секретной документации. Чертежи, схемы узлов, результаты продувок.

— Гонорар? — спросил я.

— Деньги, — Толмачев облизнул губы. — Много. На зарубежных счетах около двух миллионов долларов. Здесь, наличными — около ста тысяч рублей.

— Где деньги?

— На даче. В тайниках. И… в банках. С огурцами.

Я хмыкнул.

— Сюрреализм. Миллионер с огурцами.

Толмачев не среагировал на иронию. Он продолжал перечислять.

— Кроме денег… Я требовал вещи. Импортные.

— Какие?

— Кассеты. Рок-музыка для сына. «Led Zeppelin», «Pink Floyd». Джинсы. Книги.

Он замолчал на секунду, потом добавил с вызовом:

— И канцелярку. Карандаши, — в голосе Толмачева прорезалось раздражение профессионала. — Советские карандаши — дерьмо. Грифель крошится, чертить невозможно. Я требовал немецкие «Rotring», мягкость 2B, ластики «Milan». Они привозили.

Я смотрел на него и не верил своим ушам. Этот человек нанес стране ущерб на миллиарды. И он сидел здесь и жаловался на качество грифелей. Это было страшнее, чем идеология. Это была абсолютная, дистиллированная пустота души. Предатель, который продал Родину за ластик.

— Техника? — спросил Серов.

— Три камеры. «Pentax». «Minox». Брелок-камера «T-100». Шифроблокноты. Радиопередатчик для экстренного сигнала. Все на даче, в поленнице.

Толмачев выдохнул.

— Что с семьей?

— Семья не знала?

— Нет. Дима думал, что я просто умею «доставать» дефицит. Жена… жена догадывалась, что деньги левые, но думала — шабашки.

— Наивная, — бросил Серов. — Или удобная позиция.

Серов встал. Захлопнул папку.

— Уведите.

— Постойте! — Толмачев дернулся. — А сделка? Я могу быть полезен!

Серов посмотрел на него сверху вниз. Холодно. Потом взял чистый лист бумаги и пододвинул к предателю.

— Ты можешь облегчить себе участь, Анатолий. Пиши время и место очередной явки. Пароли, кодовые фразы. Все! И не вздумай играть со мной, Толя!

Толмачев покорно кивнул и схватился за лист бумаги как за спасительную соломинку.

— Я все напишу, все…

И принялся своим старательным почерком писать, педантично излагая инструкции американских кураторов.

Мы с Серовым вышли. Юрий Петрович удовлетворенно кивнул:

— Как напишет, поедем на обыски. Сначала на адрес прописки, — скомандовал Серов. — Для проформы.

Городская квартира Толмачева встретила нас тишиной и запахом дорогого парфюма. Обыск был коротким, злым. Оперативники перевернули всё вверх дном за два часа. Хрусталь в чешском серванте жалобно звенел, когда из шкафов на пол летели стопки белья и одежды.

— Пусто, — сплюнул старший группы, пнув ногой ворох рубашек. — Ни тайников, ни техники. Чистоплюй хренов. В дом грязь не носил.

— Значит, всё на «базе», — кивнул Серов. — На дачу.

Садовое товарищество «Энергетик». Бежевый «Рафик» опергруппы вгрызался в сугробы, натужно воя мотором. Дачный поселок зимой вымер. Черные коробки домов, заваленные снегом по крыши, смотрели на нас пустыми глазницами окон. Мы остановились у покосившегося забора.

— Приехали, — скомандовал Серов. — Выводите.

Бойцы группы «А» вытащили Толмачева. Он был в тулупе, накинутом на плечи, но все равно дрожал — не столько от холода, сколько от животного ужаса возвращения домой. Туда, где он еще вчера чувствовал себя королем, а теперь приехал как зек. Наручники на его запястьях звякнули в морозной тишине.

В окнах дома горел свет. Анна Игнатьевна не спала. Мы вошли жестко. Без звонков и стука. Боец просто высадил входную дверь ударом ботинка, чтобы отсечь любую возможность уничтожить улики.

Тёща выскочила в прихожую в одной ночной рубашке и накинутой на плечи пуховой шали. Увидев врывающихся в дом людей, она вросла в пол. В её глазах плескался смертельный испуг. Она