Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Где Толя⁈ — взвизгнула она, прижимая руки к груди. — Не убивайте! Берите всё, только не трогайте!

— Комитет Государственной Безопасности! — рявкнул опер, оттесняя её к стене. — Гражданка, стоять! Руки на виду!

Услышав «КГБ», она обмякла. Ноги подкосились. Если бы боец не подхватил её под локоть, она бы сползла по стенке прямо на ковровую дорожку.

— Убрать, — Серов прошел мимо неё в гостиную, по-хозяйски, не разуваясь, оставляя на паркете грязные следы. — В машину и в отдел. Пусть следователь с ней разбирается. Чтобы под ногами не путалась.

Её увели под руки. Она даже не сопротивлялась, находясь в глубоком шоке, только беззвучно открывала рот, глядя на разгромленную прихожую. Через минуту за окном взревел мотор уезжающей «Волги».

Дом был холодным, выстуженным. Луч фонаря плясал по стенам, выхватывая из темноты старую мебель, ковры на стенах, пыльный сервант.

— Показывай, — бросил я.

Толмачев, спотыкаясь, повел нас на веранду. Там, у стены, была сложена поленница.

— Третий ряд снизу… пятое полено слева, — просипел он.

Оперативник в перчатках вытянул березовое полено. Оно оказалось неожиданно легким. Торец был аккуратно замазан глиной, чтобы не отличался от спила. Опер ковырнул ножом. Крышка отвалилась. Внутри, в высверленной полости, лежали сокровища шпиона. Миниатюрная камера «Minox» — блестящая, хищная игрушка. Шифроблокноты. Листы копирки, пропитанные спецсоставом. И коробка. Я открыл её. В свете фонаря блеснули грани карандашей «Rotring». Набор, о котором мечтал любой чертежник Союза. Рядом лежали ластики, пачка лезвий для бритвы «Schick» и кассета «Sony».

— Цена Родины, — буркнул Серов, глядя на этот натюрморт. — Карандаши и лезвия. Дешево ты нас продал, Толя.

— Это не всё, — Толмачев кивнул на люк в полу. — Погреб.

Мы спустились вниз. Здесь пахло сыростью, землей и соленьями. Вдоль стен стояли полки с банками. Огурцы, помидоры, варенье. Запасы советского инженера на зиму.

— Которые? — спросил я.

— Вон те. С огурцами. Три банки в углу.

Я взял одну. Тяжелая. В мутном рассоле плавали укропные зонтики, чеснок и… плотные, запаянные в полиэтилен пакеты. Сквозь муть стекла просвечивали бежевые, фиолетовые и зеленые бумажки. Двадцать пять рублей. Пятьдесят. Сто.

— Вскрыть, — приказал Серов. Боец поддел крышку ножом.

Чмок. Крышка отлетела. Запахло маринадом. Я сунул руку в банку, пальцы сразу ожгло холодом рассола, и вытащил мокрый, склизкий пакет. Вспорол полиэтилен. Пачка денег. Банковская упаковка. Пачка «полтинников». В этой банке их было три. В соседних, наверное, столько же. Стоимость пяти «Волг» или кооперативной квартиры. И всё это плавало в рассоле, как закуска.

— Ирония судьбы, — усмехнулся я, вытирая руки о штанину.

— Ты миллионер, Толя. Подпольный Корейко. Но даже Корейко хранил деньги в чемодане, а не в закуске.

Толмачев молчал, глядя в пол. Ему было стыдно. Не за предательство, а за вот эту убогость. За то, что его величие свелось к мокрой пачке денег, пахнущей укропом.

— Вторая часть? — спросил Серов.

— В яме… под картошкой. Там бидон. Раскопали картошку.

Вытащили алюминиевый молочный бидон. Внутри — еще пачки. Мы выкладывали их на грязный пол погреба. Гора денег росла. Рубли, чеки «Внешпосылторга».

Серов пнул кучу денег носком ботинка.

— Опись составить. Всё изъять. Банки… — он брезгливо поморщился, — банки забрать как вещдоки. Пусть в суде посмотрят, как выглядит предательство.

Он повернулся к Толмачеву.

— Ну что, наелся? Купил сыну будущее?

Толмачев всхлипнул.

— Я хотел как лучше…

— Уводите. Дышать здесь нечем.

Мы вышли на морозный воздух. Я вдохнул полной грудью, пытаясь вытравить из легких запах затхлого подвала и маринованных денег. «Рафик» с предателем уехал в темноту. Мы остались ждать машину для перевозки вещдоков.

— Знаешь, Витя, — сказал Серов, глядя на звезды. — Я много чего видел. Трупы, кровь. Но вот эти огурцы с деньгами… Это самое мерзкое. Это какая-то гниль душевная. Плесень.

— Вещизм, сожравший идею, Юрий Петрович, — ответил я, вспоминая потребительскую идеологию, царящую в 2000-х.

— Точно, — он сплюнул в сугроб. — Ладно. Поехали. Надо еще доклад писать. И руки помыть. С мылом.

В отделе Серов подошел к телефону ВЧ-связи.

— «Рубин»? Соедините с Первым.

Разговор был коротким. Никаких лишних слов. Только факты.

— Товарищ Председатель. Операция завершена. Объект задержан. Дал признательные показания. Изъята шпионская техника, крупные суммы валюты, материалы. Канал перекрыт. Изъята ампула с ядом. Он подтвердил — инструкция на применение была.

Пауза.

— Толмачев сообщил все явки и пароли, мы знаем время и место очередной встречи со Стивенсом.

Пауза.

— Громов? Работает. Испытания реактора по графику.

— Есть!

Серов положил трубку.

Посмотрел на меня. Впервые за эти дни я увидел, как расслабились его плечи.

— Всё, Витя. Домой.

Серов подошел к окну. За стеклом падал снег на закрытый город, который мы только что спасли от катастрофы.

— Собирайся. «Булат» нас подбросит до аэродрома.

Глава 16

«Право на тишину»

Москва. Конспиративная квартира КГБ, в ней пахло театром: пудрой, спиртовым клеем и лаком для волос. Этот запах казался чужеродным здесь, среди строгих мужчин в штатском.

В центре комнаты, перед большим трюмо, сидел капитан Морозов. Над ним колдовал пожилой, желчный старичок с «Мосфильма» — лучший гример студии, которого привезли сюда под подпиской о неразглашении.

— Не вертите головой, товарищ, — ворчал старик, накладывая на лицо капитана слой гумоза. — У вашего «прототипа» нос мясистый, пористый, а у вас — профиль греческого атлета. Придется лепить.

Я стоял у окна, наблюдая за процессом. Рядом курил Серов.

Превращение было пугающим.

Морозов — крепкий, скуластый опер — исчезал. На его месте проявлялся Толмачев.

Гример наклеил пастиж — редкие, сальные волосенки, зачесанные на лысину. Изменил форму ушей. Добавил теней под глаза, создавая эффект хронической усталости и болезни почек.

— Одежду, — скомандовал мастер.

Морозов встал и надел пальто Толмачева. То самое, финское, аккуратно заштопанное после обыска на трассе. Надвинул ондатровую шапку на брови. Ссутулился. Втянул голову в плечи.

Эффект поразил всех.

Перед нами стоял «Серая мышь». Тот же испуганный взгляд, та же мелкая моторика пальцев, которую Морозов репетировал два дня по видеозаписям наружки.

— Гениально, — выдохнул Серов. — Маэстро, вы волшебник.

— Я ремесленник, — буркнул гример, собирая кисти. — Волшебники у вас в кабинетах сидят. Людей заставляют исчезать.

Шутку никто не оценил.

— Готовность час, — Серов посмотрел