Год без лета - Дмитрий Чайка

— Давайте выпьем за товарища нашего Сардока! — поднял я кружку с ледяным пивом. — Пусть будет легок его путь в Элизий. Пусть будет благосклонен к нему Великий Судья.

— Да, жаль брата-воина, — загудели остальные. — Такого бойца баба зарезала! Пусть отважные в верхнем мире примут его в свой круг. Он это заслужил.

Я хлебнул выдержанное на леднике пиво и поморщился. Если это пиво, то я девственная жрица Иштар. Хлебное пойло готовят для меня искуснейшие мастера, но оно все равно скорее напоминает сильно перебродивший квас, а не тот благородный напиток, что нормальные мужики пьют в бане. И вроде бы отборный ячмень берут, и солод сушат в печи, и фильтруют потом получившуюся жижу через кисею, а без хмеля и хороших дрожжей все равно получается совсем не то. Хоть окрошку из этого пива делай. Кстати… Окрошка… Вернемся к этому весной, когда зелень пойдет. Впрочем, мои терзания по поводу качества пива тут никому не понятны. Народу нравится.

— С изюмом вкусно получилось! И после парной хорошо идет.

Абарис хлебнул другой сорт, который на пиво был похож еще меньше, чем тот, что мы пили сначала. Туда и сухофрукты положили, и мед, и кучу каких-то неизвестных мне трав. Я, кстати, стал замечать, что наш быт и культура стали развиваться в каком-то совершенно непонятном направлении. Таком, что даже я, историк, начал понемногу терять ориентиры. Я просто не понимаю, что у меня получается за народ, и чем, собственно, закончится все, что я тут натворил. Аналогов формирующемуся этносу просто нет. Ядро этого народа кристаллизуется вокруг Энгоми и в легионах. Он уже дает отростки в стороны с первыми поселениями отставников, получивших наделы, с наемными учителями, которых выписывает для своих отпрысков провинциальная знать, и с купеческими детьми, основывающими фактории в далеких землях. Такие, как Византий, который только что на берегах Золотого рога заложил Рапану.

— Пиво с изюмом — сладкое дерьмо для баб, — вернул меня в реальность Кноссо, который сухопутные войска в ломаный халк не ставил. Для него настоящие люди — это те, кто слышит голос волн. Он один из немногих, кто может себе позволить так разговаривать с всесильным стратегом.

— Чего это для баб? — лениво парировал Абарис, который ничуть не обиделся. Банный этикет во все времена един. В бане все, кроме меня, равны. Но только в бане.

— Вот вино с устрицами из Карфагена — это вещь, — уверенно ответил Кноссо, сухое тело которого было покрыто мелкими бисеринками пота. — А пиво — это пойло для крестьян. Прости, государь! Хотя после парной сойдет.

— Да, ты прав, Кноссо, — рассеянно кивнул я. — Это не совсем то, что нужно. За хмелем бы послать. Вот это пиво было бы! Не чета этой бурде.

— А что за хмель? — навострили все уши. — Мы и не слышали никогда о нем.

— Трава такая, — рассеянно ответил я, пребывая в легкой дреме после парной. — Цветет белыми шишками. За рекой Данубий она растет.

— Так ведь никто и не бывал там, — растерялся Абарис. — Дикие же места. Я даже не слышал, чтобы купцы туда ходили. Даже те, кто пеммикан готовит, так далеко не забирались еще. Да откуда ты, государь, про тот хмель знаешь?

— Знаю и все, — ответил я, не вдаваясь в подробности, а Абарис, как часто бывало в подобных случаях, понятливо угукнул и опустил короткую бородку в глиняную кружку. Царь просто знает, что какая-то дрянь растет за тридевять земель. Там, где нет людей, и где бегают стада непуганых туров, зубров и тарпанов. И что эта дрянь цветет белыми шишками. Обычное дело. На то ведь он и царь, чтобы это знать. Эта мысль отчетливо читалась и на его физиономии, и на физиономиях остальных. В таких делах они мне верили совершенно безоговорочно. А ведь за Дунаем сейчас и правда почти никто не живет. В десяти километрах от его берегов и людей-то нет. Там сейчас непроходимый бор, который тянется от Атлантики до Берингова пролива. И где-то там растет дикий хмель, без которого нормального пива не сварить.

Да, пива у меня нет, но зато кружки получились хоть куда. Большие, пузатые, с разноцветными лепными узорами. Я даже крышки для них велел изготовить, чтобы было как в мюнхенской пивной. Пенной шапки на этом пиве нет, а крышка есть, такая вот подлость. А чтобы товарищам своим потрафить, я приказал сделать для каждой индивидуальный рисунок, чтобы народ не путался, где чья. Я вообще не люблю, когда мою кружку кто-то берет, брезгую. А тут народ на редкость простой, с гигиеной на вы. Зато теперь, видя золотую бычью голову на пивной посудине, никто и не думает ее схватить. Я тогда еще не понимал, чем это дело может закончиться. А закончилось оно совершенно предсказуемо. Соратники мои взяли рисунки с пивных крышек и стали их на одежду нашивать, на бляхах поясов чеканить и на шею в виде кулонов вешать.

Вот так я невзначай геральдику породил, и заодно институт Друзей царя(1). Отличие верное. Паришься с царем в бане и пьешь с ним — значит, друг. У тебя ведь даже персональная пивная кружка имеется. Все-таки законы истории работают без сбоев. Я, оказывается, таким незатейливым образом, разрешил еще одну серьезнейшую коллизию. Эвпатриды из самых первых, заслуженных, на тех своих коллег, чье имя на столбе у Храма появилось только недавно, смотрели, как на говно. Им как воздух нужно было отличие, которое выделило бы их из толпы новых людей, и они его получили.

Эвпатриды из новых… Кулли… Его имя появилось на столбе последним. И звался он теперь так вычурно и сложно, что я этот ужас даже запомнить не смог. Мардук чего-то там… дарующий кому-то свою милость… Или славный победами над кем-то… Или топчущий таких-то врагов… Или все это вместе. Не помню, да и неважно это. С его умницей-женой назначена встреча сразу после бани. Я добил слабоалкогольную кислятину, что еще плескалась на дне, и встал, обтираясь полотном. Банька — это хорошо, но дела не ждут. Пойду к себе в кабинет.

Цилли-Амат стояла передо мной, сложив руки на животе и смиренно опустив взгляд. Длиннейшее платье, расшитое золотыми цветами, стоило столько, что и моей жене такое