Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

«А красивая они пара», — мелькнуло у меня в голове. — «Такие и детишек бы себе под стать нарожали».

— Трогай! — бросил я в сердцах.

Хотелось убраться отсюда как можно быстрее, ибо я вовсе не был уверен, что сумею удержаться и не высказать всё в лицо первому богатею губернии после такого зверства. Ну продал бы… зачем своё имущество, считай, портить? Хотя формально крепостной здесь имуществом не является. Да, его продают и переписывают, но по факту у него и своё имущество имеется.

Вот это самое «добро» — всякую рухлядь, посуду и какие-то железки — и пытались мне всучить дворовые Велесова перед отъездом. Я велел взять только одежду с обувью, а остальное — посуду, инструменты и прочее барахло — оставить. Гроши тому «добру», смех один. Домик и тот не их был: жили в какой-то большой общинной семье, я пока толком и не понял, чьей. Вроде как побитого Алёши. Получается, тёзки мы, только женушка его величает не иначе как «Алёшенька».

Как зовут девку, я пока не выяснил — потом в купчей гляну. Сейчас нам бы уехать поскорее. Направляемся в Кострому… Там, авось, найдутся врачи и смогут осмотреть бедолагу.

Ехать, мягко говоря, было неудобно, потому как сидим мы втроём на заднем сиденье. Поместились, конечно, а куда деваться? Вижу, Полина моя пышет гневом, но молчит — из роли ласковой и послушной сестрицы выходить не хочет, наверное.

Ан нет, вышла. Стоило только отъехать подальше, где угроза в лице нудного Михаила миновала, как понеслось:

— Пошто тебе, братец, эта баба? — зашипела она негромко, но зло. — Молод ты, спору нет… да токмо грех велик — с замужнею-то…

— Чё ты несёшь? — прервал я её злобный шепоток, видя, как заливается краской лицо девушки, сидящей по другую сторону от Полины. Та прекрасно поняла, что имела в виду моя сестра.

— Ну да, помрёт болезный же… Вот и зачем купил тогда? — по своему истолковала мою гневную реплику сестрица.

Я-то имел в виду, что, когда покупал, девки вообще не видел, и плевать было, какая она. Из жалости купил. А Поля, вишь, домыслила. Но здесь любой домыслил бы…

Интересно, её Велесов пользовал? Хотя, вряд ли — он, насколько я понял, толстых предпочитает.

— А как же семью-то разымать? — вдруг подала голос девушка. — Даже хозяин наш и тот никогда не продавал порознь.

Ага, значит, не такая уж она и забитая. Сказала, да ещё с вызовом, хоть и прячет глаза. Впрочем, чего ей теперь бояться? Чай, уже и сама приготовилась помирать, да мужа мысленно отпела. Когда человек до края доведён, у него, бывает, смелость такая просыпается, о которой он и сам не ведает.

— Твой хозяин сейчас — вот этот господин, — усмехнулась Полина, напомнив, что её только что продали другому.

— Спасибо, барин… спасли от лютой смертушки, — слабо пискнула девица. — Не одного так забили батогами у нас в селе.

— Любушка… Лю-ю-бушка, ты где… — застонал её муж, приходя в себя от тряски.

Интересно, «Любушка» — это имя или ласковое прозвище?

— Алёшенька, ты жив! Я тоже жива, меня не стали наказывать! Где у тебя болит, скажи, дай помогу, — защебетала она, пытаясь прорваться к мужу.

— Сиди уже, — зло одёрнула Полина девку, которая уже полезла через столик к побитому. — И без того ехать невмоготу.

К вечеру добраться до Буйского тракта повезло ещё засветло. Останавливаемся на ночлег на первом попавшемся постоялом дворе.

Ермолай с Тимохой попытались было донести стонущего Алёшу вдвоём, но куда там — мужик здоровенный. Пришлось подключиться мне и жёнке Алёши. Вот так, вчетвером, держась каждый за свой край рогожи, мы и втащили бедолагу в номер.

Хорошо, хоть не мне с ним ночевать. Я один спать буду. Полину с Любушкой — а она реально Любовь — за свой счет я поселил в отдельном номере, а Тимоху, Ермолая и Алёшу — в общем, на восемь коек. Выбор здесь, признаться, невелик: гостиница эта на весь тракт одна и всего с пятью номерами, из которых три — общие. Сейчас большие гостиницы найти трудно, обычно попадаются такие вот постоялые дворы на шесть-восемь номеров.

На следующий день выехали рано, даже не став завтракать. Алёшке было всё так же хреново: он то в забытьё провалится, то, когда придёт в сознание, стонет без передышки. Мужику уже рассказали о том, что он сменил точку привязки, — но, похоже, ему всё равно. Оно и понятно — в таком-то состоянии.

До Костромы добрались уже под вечер следующего дня. Хоть и торопились, но кони ведь не железные — подустали. Все, кроме Клопа. Тот реально будто машина, а не лошадь. Ермолай обмолвился, что, будь он один, то ещё столько же легко проехал за день.

— Это же бесчеловечно, так бить своих крепостных! — возмущалась молоденькая барышня в приёмной губернской больницы.

Платье светлое, простого покроя, но дорогое, волосы убраны строго, а глаза сверкают праведным гневом. Не из персонала, это видно сразу — руки холёные, не для чёрной работы, голос поставлен, спина прямая. Похоже, что из благородных, но при этом помогает в больнице с уходом за лежачими. Зачем ей это надо — не пойму. Скорее всего идеалистка какая-то.

Есть нынче такая порода молодёжи — начитаны, мыслят широко, пытаются жить по совести, а не по тем порядкам, что в обществе заведены. Верят, что стоит лишь крепко пожелать — и человеческую подлость можно искоренить, и научить всех быть добрыми. Мода такая пошла, особенно после недавних смут. В Москве таких очень много, но и здесь, гляди-ка, прогрессивная барышня встретилась.

Впрочем, не знаю, сколько в ней искренности, а сколько моды, но гнев у девицы настоящий.

Высказав мне своё обвинение, барышня резко развернулась на каблучках и, взметнув юбкой, вышла из приёмного покоя.

— Да это не я его бил! — запоздало крикнул я вслед.

И чего я оправдываюсь? Не виноват же ни в чём.

— Конечно, не вы, — донёсся уже откуда-то с улицы ледяной обличительный голос. — Вы, очевидно, кому-то приказали.

Идиотка…

Я только собирался ответить ей что-нибудь едкое, как заметил врача, направляющегося ко мне.

— Не знаю… выживет ли. Спину я зашил, но лучше оставить его у нас