Барышни и барыши - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Ясно, — согласно кивнул я. — Оформляйте. Заплачу и за уход, и за лечение.

— Я могу ухаживать… — торопливо предложила Люба.

— А жить где собралась? — тут же осадила её Полина. — Да и с чего ты решила, что у Алексея Алексеевича нет иных планов?

Она это сказала с таким недовольством, что девка сразу сжалась. Полина, похоже, после совместной дороги и ночи, проведённой в одном номере, Любу невзлюбила.

Может, позавидовала её женской красоте? Ну, пока ночевали вместе, сравнить она явно успела. Любушка, при всей своей бедности, была красива по-настоящему. Без перьев на шляпке, без кружев и модных безделушек. Да и вообще — без всяких шляпок, перчаток и прочих украшательств. Простая, но ладная. К тому же заметно моложе сестры.

— Поехали в гостиницу. Утром решим. Может… — хмуро сказал я, не договорив, что хотел: «не доживёт до утра».

Жалко, конечно, парня. Я всё, что мог, сделал. Даже больше.

Перед сном обдумываю планы насчёт производства табака. Бумага, коробки — всё это решаемо. Даже название товару уже придумал. Но без серьёзных объёмов толком не заработаешь.

В прошлой жизни я видел небольшую машинку, которая крутила сигареты — так, игрушка для личного пользования, но работала исправно. Мой друган Пашка, экономный до жадности, пользовался ей постоянно. Он вообще считал, что покупать фабричные сигареты — это переплачивать за воздух и упаковку, да ещё и за бренд, — поэтому курил исключительно свои самокрутки.

Но такой машинкой большие партии не сделаешь, да и не уверен, что вообще сумею её собрать. Я ведь ни разу не инженер. Пока вижу единственный путь — заставить крутить моих крепостных, которым зимой, по большому счёту, особо и заняться нечем. Впрочем, это я так считаю… может, и не прав. Память Лёшки молчит — хозяйством он не интересовался совершенно.

Почти провалился в сон, как вдруг услышал робкий стук в дверь. Кого там черти принесли?

Ого! А меня сейчас, походу, будут соблазнять!

На пороге стояла Люба. Причём она успела не только вымыть голову — распущенная коса об этом свидетельствовала, — но и навести, так сказать, макияж: губы чем-то намазать, возможно, свеклой. Вид у девушки был решительный, но при этом смущённый.

— Ты почему тут? — удивился я.

Любе я взял номер — не отдельный, а на четыре барышни. Но сегодня там, кроме неё, только одна девица ночует. Поля же сама сняла себе номер, причем, не хуже моего. Но раз они не вместе, то и остановить девицу, наверное, было некому.

— Барин… дозвольте войти. Просьба у меня, — тихо сказала гостья.

Я, хмыкнув, посторонился.

Сидеть у меня в номере можно и на диване, и на стуле, но Люба почему-то выбрала кровать, стоявшую в центре комнаты. Села на краешек и дрогнувшим голосом произнесла:

— Благодарствую за спасение… век поминать буду. Но есть ещё одна просьба, барин…

Я решил не давать надежд девице и сразу расставить все точки над «и»:

— Да как ты себе это представляешь? Не могу я тебя тут оставить! Где жить-то будешь? На гостиницу денег не напасёшься. Лучше уж сестрам больничным заплатить. Они и обиходят как надо.

— Так я ж этого и не хотела… Наоборот — с вами… — подняла на меня глаза Люба, а потом, заметив моё недоумение, затараторила:

— В дворовые возьмите, а? Я всё умею! У Гришки, брата Алёшки старшего, я по хозяйству всё делала — весь дом на мне держался, двенадцать душ!

Вы не смотрите, что я молодая… с измальства к труду приучена, работы не боюсь.

— Стоп! — поднял я руку. — Так ты сама же просилась за мужем ухаживать…

Ой, чую, морочат мне голову.

— Так положено приличной жене… — потупила взгляд Люба. — Да и выживет ли Алёша? А ежели и выживет, то припомнит мне — рука у него тяжёлая. Год уж с ним живу. Как осиротела, так родня меня и скинула, как ненужную. Меня там все били… особенно жена братняя лютовала. Та меня с первого дня невзлюбила, в чёрном теле держала. А муж бывало и за дело колотил, а бывало — и так, со злости, чтобы дурь свою выместить… А вы, я вижу, барин добрый. Не обидите.

— Значит, можно на шею мне садиться? — строжусь я. — У меня и так полный комплект слуг в доме, да и те, признаться, лишние — я же в Москве жить собираюсь.

Говорю, а сам тщетно пытаюсь отвести взгляд от выпирающей груди под платьем, которое уж больно приличное для крестьянки.

— То сестрица ваша научила к вам пойти… — всхлипнув, вдруг призналась Люба. — Вот и платье подарила…

Её руки нервно затеребили завязку пояса.

— Сказала… глянулась я вам. А раз так — смириться надоть, — прошептала Люба, краснея. — Такая моя доля бабская…

Греховные мысли насчёт «новой покупки», признаюсь, у меня имелись — врать не стану. Но после того как девица выложила карты на стол, я резко насторожился. Раз это ей Полина посоветовала, то дело тут нечисто. Уж я знаю свою сестрицу — интриганка ещё та. Сначала, значит, вдову мне подложила. Теперь — вот эту. С чего вдруг такая доброта? Барина опекает, заботится, девок подбирает… Подозрительно всё это. И даже очень.

— Спать ступай! И так не собирался тебя тут оставлять, — буркнул я, выставляя девицу за порог и твёрдо решив не прелюбодействовать.

Кстати, надо думать, куда поселить моих новых крепостных. Если, конечно, мой тёзка выживет. Хороших домов пустых в деревне нет. Кроме того, земли им выделить надо будет на следующий год, да скотину какую-никакую купить… Эх-ма, опять расходы.

С этими мыслями я и уснул.

Утром с Тимохой иду в больницу. Благо, недалеко. Ермолай отпросился на пару часиков по делам, Любе я строго наказал сидеть в номере и не высовываться. А Полина… ну, той я вообще не указ. Что захочет, то и будет делать. Да и спит она ещё.

Зачем мне Тимоха? А таскать табак да бумагу кто будет? Я ведь после больницы собираюсь на местный базар наведаться — закупиться табаком, и коробки для моего «Дымка» заказать.

— Три рубля серебром уже должны — за труды да за уход! — бодро выдал мне расклад главный