Я – Товарищ Сталин 10 - Андрей Цуцаев

Посреди комнаты стоял массивный стол из красного дерева, отполированный до блеска. На столе был чистый лист бумаги, чернильница с серебряной крышкой, телефон чёрного цвета с двумя трубками, пепельница из зелёного оникса, настольная лампа с зелёным абажуром и маленькая фотография в серебряной рамке — Накамура с женой и двумя дочерьми. Справа от стола стояли флаг Японии и флаг с эмблемой армии. Слева — низкий столик для переговоров и четыре глубоких кожаных кресла. На стене над столом висел большой портрет императора в полный рост, в военной форме.

Накамура встал из-за стола, когда Кэндзи вошёл в кабинет. На нём был обычный полевой китель без единого ордена. Он не любил бравировать наградами. Он обошёл стол, вышел навстречу и протянул руку с широкой улыбкой.

— Наконец-то мы встречаемся лично, Ямада-сан. Очень рад.

Кэндзи пожал руку — ладонь была тёплой, а хватка крепкой.

— Прошу, присаживайтесь. Чай? Апельсиновый сок? Извините, что не предлагаю вам чего покрепче. Я днём спиртного не употребляю.

— Чай будет наилучшим вариантом, спасибо.

Накамура кивнул адъютанту, тот вышел. Через минуту он вернулся с большим подносом, на котором стояли: фарфоровый чайник, две чашки с блюдцами, тарелочка с моти в форме цветков сакуры, солёные водоросли, мелко нарезанные кальмары, две бутылки холодного апельсинового сока в стекле и два стакана. Он поставил всё на низкий столик, поклонился и вышел.

Они сели в кресла друг напротив друга. Накамура налил чай себе и Кэндзи.

— Я давно вас знаю, Ямада-сан. Ещё с тех пор, когда вы писали о процессе над молодыми офицерами. Помните ту серию статей? Вы тогда единственный не побоялись написать, что это не просто бунт, а попытка переворота. И что армия должна быть под контролем гражданского правительства. Я прочитал — и запомнил вас. С тех пор слежу за вашими материалами.

Кэндзи молча кивнул, держа чашку в руках.

— А статья двадцать восьмого февраля… — Накамура отхлебнул чай и посмотрел прямо на него. — Это было по-настоящему смело. В ту ночь я сам до четырёх утра не спал — ждал, начнётся ли стрельба на улицах. Никто не знал точно, чем всё закончится. А вы взяли и напечатали. Первым. Это достойно самого высокого уважения.

Он поставил чашку.

— Но вы ведь понимаете, Ямада-сан, что в такие моменты даже самый честный журналист должен иногда остановиться и спросить себя: а что важнее — сенсация или стабильность в стране? Мы не в Англии и не в Америке. У нас другой путь. Один неверный заголовок — и на улицах могли начаться беспорядки. Я не говорю, что вы ошиблись. Вы поступили как журналист. Но я, как человек, отвечающий сейчас за страну, должен думать о последствиях.

Кэндзи медленно кивнул.

— Я понимаю, Накамура-сан. И я всегда старался писать только то, в чём уверен. И только то, что, по моему мнению, люди должны знать.

— Именно поэтому я вас и позвал, — генерал улыбнулся шире. — Мне нужен человек, который умеет писать правду, но понимает, где эта правда может принести вред. Я предлагаю вам должность заместителя пресс-секретаря при исполняющем обязанности премьер-министра. Оклад будет в два с половиной раза выше, чем у вас сейчас. Кабинет — в этом же здании, рядом с моим. Полный доступ ко всем материалам, к любым совещаниям. Вы будете в числе первых людей в стране, кто узнает всё. И сможете влиять на то, как это будет подано японскому народу. Это не приказ и не просьба. Это предложение человеку, которого я уважаю.

Кэндзи поставил чашку на столик. Он молчал несколько секунд.

— Это большая честь, Накамура-сан. И я искренне благодарен за доверие. Но я должен отказаться. Я люблю свою работу. Люблю быть журналистом, а не чиновником. Я не умею писать по указке. И не хочу учиться. Если я приму ваше предложение, я перестану быть собой. А газета потеряет главного редактора, который пишет то, что считает нужным, а не то, что разрешено.

Накамура смотрел на него долго, потом рассмеялся — тихо, но искренне.

— Знаете, Ямада-сан, именно за это я вас и уважаю больше всего. Люди, которые работают по призванию, а не ради должностей, — это редкость. Я не буду настаивать. И обиды не держу. Наоборот, я рад, что в Токио остался хотя бы один главный редактор, который может сказать мне «нет» прямо в лицо.

Он встал, подошёл к столу, взял трубку телефона и набрал две цифры. — Машину к подъезду. Для Ямады-сана. Куда он скажет.

Потом вернулся, снова протянул ему руку.

— Всего вам хорошего. Дверь моего кабинета всегда открыта — если передумаете или если захотите просто поговорить. И ещё раз спасибо, что приехали.

Кэндзи пожал руку, поклонился и вышел.

В коридоре его ждал тот же высокий мужчина. Они спустились вниз, сели в машину. Кэндзи попросил отвезти его обратно в редакцию. Машина выехала за ворота, повернула на Хибия-дори и через пятнадцать минут остановилась у места назначения.

Кэндзи вышел, кивнул сопровождающему и пошёл вверх по лестнице. В редакции его встретил Такада с круглыми глазами.

— Ямада-сан… вы живы?

— Жив, — ответил Кэндзи и прошёл в кабинет.

Он сел за стол, закурил и долго смотрел в окно. Он думал о том, что только что отказался от должности, которая дала бы ему власть, деньги и мнимую безопасность. Но он понимал, что будет под постоянным наблюдением. И он не должен давать повода властям обвинить его в нелояльности. Он чувствовал, что неспокойные дни для Японии ещё впереди.

Глава 17

Прошло уже достаточно времени после того, как чёрная «Ланчия-Аурелия» выскользнула из ворот резиденции и растворилась в вечерней Аддис-Абебе. Витторио жил обычной жизнью губернатора: подписывал приказы, принимал делегации Расов, выслушивал жалобы поселенцев из Калабрии, отправлял конвои с кофе в Массауа. Но каждый раз, выходя во двор, он невольно задерживал взгляд на клумбах с розами, которые разбил ещё первый итальянский резидент. Он ждал знака.

Знак пришёл в субботу, в час, когда солнце стояло в зените и даже ящерицы прятались в тени.

Джузеппе, его ординарец-сицилиец, вошёл в кабинет с подносом, на котором лежала не чашка кофе, а маленький глиняный горшочек с единственной белой розой. Цветок был свежесрезан, ещё с каплями влаги на лепестках. На дне горшочка лежала сложенная вчетверо записка — без конверта и без печати.

Джузеппе поставил горшочек на