Прорыв - Аргус

Глава 19. Неожиданный визит.

Если насильник был простолюдином (крестьянин, торговец, ремесленник), — продолжал Виктор, — то в этом случае закон и обычаи были максимально жестокими. Жизнь простолюдина в феодальной Японии не имела ценности перед лицом оскорбленного самурая. Практиковались следующие виды наказания.

Мурабаси, или Немедленная казнь на месте. Самурай имел юридическое право Кири-сутэ гомэн, буквально „бить и бросить“. Если насильника заставали на месте преступления или ловили по горячим следам, отец или братья девушки отрубали ему голову без суда и следствия.

Следующей была официальная казнь через распятие «Цукэцукэ». Если преступника брали под стражу, его передавали властям. За осквернение дочери благородного сословия простолюдина ждала мучительная смерть — его распинали на бамбуковом кресте и пронзали копьями.

Так же практиковалось сожжение заживо «Хибури». Применялось в случае, если преступление сопровождалось поджогом дома или другими отягчающими обстоятельствами.

Ну и наказание семьи. По принципу коллективной ответственности «Рэндза» позором покрывалась вся семья преступника. Их могли лишить имущества, изгнать из деревни или обратить в рабство.

— Вы меня удивляете, — молодой человек! — поразился японец, — откуда такие познания в японской истории и обычаях?

— Мой отец был заведующим кафедрой всемирной истории Московского Государственного Института, — с гордостью ответил Виктор, который беззастенчиво повторял за отцом, все что тот ему говорил, — я закончу. Если насильник сам был самураем дело обстояло иначе. Если преступник принадлежал к воинскому сословию, дело приобретало характер межклановой вражды. Убийство самурая без санкции сюзерена (даймё) могло спровоцировать войну между домами. Поэтому действовали строгие юридические и кастовые кодексы.

Вместо позорной казни на плахе виновному самураю официально приказывали совершить ритуальное самоубийство. Это позволяло «смыть» позор с его собственного клана и избежать войны между семьями, но сам преступник погибал.

Если преступление было доказано, но самурай отказывался от сэппуку или совершил нечто столь мерзкое, что потерял право на почетную смерть, его обезглавливал официальный палач. Это считалось высшим позором, так как тело хоронили без почестей.

Насильника лишали самурайского звания, конфисковывали все земли и имущество его семьи, а самого его изгоняли, превращая в бесправного ронина (бродягу). Для самурая это было хуже смерти.

Официально разрешенная властями месть. Отец или брат пострадавшей подавали прошение даймё на осуществление мести. Получив официальный свиток-разрешение, они имели право выследить и убить обидчика в честном, или не очень, поединке.

Но хуже всего было девушке, подвергнувшейся насилию. В средневековой Японии женщина рассматривалась как продолжение чести мужчины (отца, а затем мужа). Насилие над ней воспринималось не только как физическая травма, но и как «порча имущества» и тяжелое оскорбление чести всего клана. Жертву насилия часто ждала трагическая судьба. Из-за концепции «потерянной чистоты» её практически невозможно было выдать замуж за равного. В эпоху Эдо таких девушек нередко принудительно отправляли в буддийский монастырь, где они стриглись в монахини, чтобы смыть «скверну» с имени семьи.

Так скажите мне, если Вы самурай, что из вышеперечисленного сделали с насильником Вы?

— Япония уже не та! — вздохнул потомок самураев, — вместо боев самураев идет борьба адвокатов. Наш проиграл. Суд решил, что это было все по обоюдному согласию.

— Суд? — удивился юноша, — зачем Вам суд если у Вас есть Ваш самурайский меч?

— Вы очень молоды, — вздохнул профессор, — и еще не усвоили истину, что бумага и чернила бывают сильнее меча.

— Простите, но я, надеюсь, что никогда не усвою эту истину! — дерзко ответил зумер.

— Хорошо! Я хочу помочь Вашей подружке и купить эту картину. Я заплачу за нее сто миллионов Ваших рублей. Устроим аукцион. Шаг десять миллионов! И пусть на продаст ее мне, — предложил японец.

— Давайте! — кивнул Виктор.

— Думаю, если она Вас любит, она захочет ее Вам подарить. Не соглашайтесь. Этот портрет будет все время ей напоминать о произошедшей травме Лучше если он уедет из вашей страны навсегда! — продолжал профессор.

— Зачем Вы тратите такие деньги? — с подозрением спросил юноша, — на неизвестную Вам девушку. Это даже подозрительно.

— Я наследник огромного состояния моих предков. Когда не стало моей девочки, после меня все богатство растащат дальние родственники которых я терпеть не могу. И для меня это вовсе не деньги, — печально ответил японец, а потом взяв его за руку горячо прошептал, — а Вы отомстите. Обязательно. Скажите Вашей подружки, что эту картину нужно обязательно продать, чтобы в ее портфолио была картина, которую купили за такие деньги. Это автоматически поднимет цены на все ее произведения! Ну что, начнем?

— Давайте! — согласился Виктор, — можно Вас? — он обратился он к кураторше.

— Мы с господином профессором спорим о том, кто из нас сможет купить эту картину, — вздохнул юноша, — он выйграл. Он говорит на английском и просит продать ему этот автопортрет за сто миллионов рублей!

— Сколько? — глаза женщины стали круглыми.

— Yes! Оne hundred million rubles! — закивал мужчина.

— Господи! Анна! Иди пожалуйста сюда! — замахала руками кураторша.

— Витя, что ты опять натворил? — с притворной строгостью спросила юношу подошедшая девушка.

— Ничего такого, — улыбнулся ей зумер, — просто продал твой автопортрет за сто миллионов рублей!

— Сколько? — поразилась дочка олигарха.

— Сто миллионов рублей! — подтвердил Виктор.

— Витенька, — вдруг произнесла Анна, — если он тебя так нравится, я тебе его просто подарю!

При этих словах кураторша побледнела, поняв какие деньги сейчас уплыву из ее рук. Но сказать ничего не успела, так как первым успел ответить юноша. Он отвел девушку с сторону и стал ей объяснять.

— Аня, портрет нарисован просто превосходно! Но я хочу иметь у себя портрет, где ты улыбаешься и смеешься! А этот нужно продать, и забыть! И еще! Очень важно, что бы среди твоих картин, были такие, которые стоят сто миллионов рублей. Тогда и все остальные картины поднимутся в цене

— Ты точно, не обидишься? — спросила Анна.

— Абсолютно! — уверил ее зумер.

— Хорошо! А тебе я подарю свой веселый портрет! — пообещала ему художница. Она вернулась к кураторше и дала согласие на продажу. Когда японец и кураторша ушли оформлять бумаги на полотно, Виктор стал поздравлять Анну с таким успешным дебютом. Девушка улыбалась,