Прорыв - Аргус

— Нет, конечно, я так рад за тебя! — честно ответил Виктор.

— Спасибо! — она легко поцеловала его в щеку у побежала туда, где снова разгорался скандал между посетителями.

А Виктор пошел дальше и остановился пораженный у последней картины. Там уже стоял высокий седовласый японец и тоже пристально рассматривал его. Заметив подошедшего юношу, он сказал:

— Прекрасный спектакль Вы разыграли стой картиной. Она не стоит таких денег. Вижу, что и для Вашей подружки это было неожиданность. Вы его талантливо вязли, как это у вас у русских говорят, «на слабо»! Вы знаете, что она перенесла, судя по всему насилие в прошлом?

— С чего Вы так решили? И какое Ваше дело? — набычился зумер, смотря на наглого азиата. Он хотел добавить «собачье дело»! Но ее стал хамить.

— Не нужно так напрягаться, — улыбнулся японец, — а решил я это, глядя на этот автопортрет. Мне знаком это взгляд, — он печально вздохнул, — хотите объясню?

— Хочу! — ответил зумер.

— Автопортрет, передающий травму сексуального насилия и глубокую печаль, — это не просто изображение плачущего человека, — начал мужчина, — в терапевтическом и экспрессивном искусстве (например, в стиле экспрессионизма) такая картина полна символизма, передающего потерю контроля, изоляцию, внутренний раскол и тяжесть пережитого опыта. Художественное описание подобного автопортрета включает в себя несколько важных элементов. Обратите внимание на взгляд и глаза, которые составляют центр композиции. Глаза — ключевая деталь. Они не столько выражают активный плач, сколько передают состояние замороженности, шока и глубочайшей усталости, так называемый «пустой» взгляд. Зрачки неестественно сужены из-за нежелания воспринимать реальность. Взгляд направлен мимо зрителя, «в никуда» или внутрь себя, что отражает диссоциацию, то есть отрешенность от собственного тела. Обратите внимание на состояние вокруг глаз. Вокруг них — краснота, припухлость и темные тени, подчеркивающие бессонные ночи и физическое истощение.

— Да, все так и есть, — вынужден был согласиться Виктор, — всматриваясь в картину.

— Идем дальше, — продолжал японец, -обратите внимание на черты лица и мимику. Губы слегка приоткрыты, словно в попытке сделать судорожный вдох, но застывшие в немоте. Уголки губ едва заметно опущены. Лицо быть асимметрично. Это отражает внутренний раскол, ощущение «распада» после травмы. Мышцы лица напряжены в области челюсти, но при этом лоб и щеки выглядят обмякшими, лишенными жизненного тонуса.

— Никому об этом не говорите, — попросил юноша.

— Разумеется! — вздохнул старик, — бедное дитя. Дальше, композиция и ракурс. Лицо изображено крупным планом и неестественно сдвинутым в угол холста, показывая, что героиня чувствует себя загнанной в угол. Свет и тень исполнены в стиле (Кьяроскуро), а именно на резком контрасте. Одна половина лица утоплена в глубоких, темных тонах, вторая — освещена холодным, бледным светом, что создает эффект уязвимости перед лицом «обнаженной» правды. Ну и другие символические элементы и детали. Чтобы передать суть пережитого, автопортрет часто содержит метафоры. Например, ее руки вокруг шеи или лица, судорожно сжимающие кожу, что символизирует желание защититься, удушье или «память тела» о прикосновениях, которые были против воли. Такие детали одежды как, оторванный воротник, съехавшая набок ткань, подчеркивающая нарушение личных границ. А так же сюрреалистичный или давящий фон. Вокруг героини изображены сфумато (размытые, неясные) темные силуэты, нависающие над ней, что передает ощущение угрозы.

— Откуда Вы в этом так разбираетесь? — спросил потрясенный зумер.

— Сейчас скажу, — улыбнулся японец, — но позвольте мне закончить. Автор отказалась от ярких, теплых тонов в пользу холодной и гнетущей гаммы. Она использует землистые, угольно-черные, темно-синие или грязно-фиолетовых оттенки. Ее кожа на портрете имеет нездоровый, бледный, местами зеленоватый или сероватый оттенок. И холодный, пронзительный красный или синий цвет на губах или в уголках глаз, контрастирующий с общей бледностью. Такой автопортрет — это визуализация преодоления травмы, попытка перенести невыразимую боль из внутреннего мира во внешний, чтобы начать процесс исцеления и вернуть себе контроль над собственной историей, — закончил он, — а теперь разрешите представиться профессор психологи Токийского Университета, Киришима Кэнтаро.

— Виктор Крашенинников, — студент четвертого, точнее уже пятого курса фармацевтического факультета, — представился юноша, — но Вы не сказали, откуда Вам знаком этот взгляд?

— Такой взгляд был у моей дочери. С ней приключилась такая же история, по видимому, — с глубокой печалью ответил профессор, — но в отличии от Вашей подружки, она не справилась. А я не смог ей помочь. Она ушла сама из жизни, и я оказался бессильным. Сначала мне показалось, что на вышла из депрессии и все хорошо. А потом она снова встретила своего насильника на одном из приемов, и у нее произошел срыва, а ночью моя девочка отравилась.

— Задам только один вопрос, — жестко спросил, — почему она его встретила?

— Что Вы имеете ввиду, молодой человек? — не понял японец.

— Если бы Вы его убили, она бы его не встретила, и у нее не было бы срыва! — процедил Виктор, — Вы не сделали самого главного, что должны были сделать, как мужчина и отец. Вы его не убили! И поэтому, в ее смерти, отчасти виноваты Вы сами! Вы точно японец?

Мужчина опешил и смотрел растерянного на зумера. Наконец он взял себя в руки и усмехнулся:

— Простите, я забыл где нахожусь. У нас, в Японии, сказать такое немыслимо! Ответьте тогда и мне на один вопрос, если можете.

— Спрашивайте, — кивнул Виктор.

— А обидчика Вашей девушки уже убили? — вкрадчиво спросил японец наклонившись к собеседнику.

— Хотите сказать, что учить других гораздо легче, чем следовать своим же советам? — усмехнулся Виктор.

— Вы сами это сказали, — улыбнулся старик. Юноша сделал знак, чтобы профессор наклонился и прошептал тихо ему на ухо:

— Я знаком с этой девушкой всего неделю. Не знаю, как там у Вас в Японии, но тут у нас, в дикой и варварской России, я его скоро убью! Но никому не говорите, иначе мне придется убить и Вас!

— Знаете, — тихо прошептал профессор, — а я Вам верю. И никому не скажу! Слово самурая!

— Самурая? Вы настоящий самурай? — удивился зумер, — тогда тем более не понимаю, почему насильник еще жив? Насколько я знаю, в средневековой Японии, особенно в эпохи Камакура, Муромати и Эдо), концепция правосудия кардинально отличалась от современной. Честь самурайского дома