Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Чужак. Да, чужак.

Кириситанский храм с крестом на крыше встал на пути закона будды Амиды в Фукугахаме. Варварский механизм с крестом не позволил хинава-дзю ожить. Кэндзиро, ты всё сделал правильно, по науке дядюшки Цукасу. Но этого ты учесть не мог.

Что ж, и чужая вера может оказаться полезной.

Я не стал ничего объяснять старьёвщику. Просто взял со стола ружьё — оно не шевельнулось — и вручил его Ран.

— Идём домой, — сказал я.

И вышел из дома, не оглядываясь.

* * *

Утром следующего дня я отправился в суд.

3

Другое имя, другая фамилия

Во двор дома старьёвщика мы зашли втроём.

В ворота не постучались, просто вошли и встали на середине двора. Одуряюще пахло лилиями. За колодцем, рядом с замшелым камнем, похожим на спящую кошку, Кэндзиро разбил крохотный цветник.

Дядюшка Кэндзиро? Нет, сегодня было не до дядюшек.

Три весёлых самурая, с горькой иронией подумал я. Споём? Спляшем? Увы, сегодня нам было не до веселья. Некоторое время мы стояли молча: я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, судебный секретарь Таро Кисида и его отец, судья Такао Кисида-старший.

Отец и сын сегодня оделись, как на званый княжеский приём. Складчатые штаны из плотного шёлка, чёрные в белую полоску; «крылатые» накидки-безрукавки, тоже из чёрного шёлка; витой белый шнур завязан самым изысканным образом, узел в кулак, если не больше; и гербы клана Кисида везде, где положено.

Я горько пожалел, что не надел служебное кимоно. В другой раз буду умнее. Нет, другого раза пусть лучше не будет.

— Господин Уно! — позвал судья. — Вы соблаговолите нас принять?

Сперва в доме было тихо. Мёртвая тишина, ни звука. Я даже вздрогнул, понимая, что судья вполне может взывать к покойнику. Но вскоре послышались медленные, шаркающие шаги. Впору было поверить, что идут одни сандалии, без человека.

Кэндзиро вышел на веранду. Привалился плечом к столбу, иначе бы не устоял.

— Рад вас видеть, господа, — слова он произносил так же медленно, как и шёл. — Чем обязан столь приятному визиту?

Если бы мне сказали, что он не человек, а мстительный дух, я бы поверил. Неживое лицо, одни глаза горят. И черты заострились, как у мертвеца. Хорошо хоть ноги есть. Держат плохо, но есть.

Говорят, у духов нет ног.

Не отвечая, судья опустился на колени. Бледный, как мел, Таро преклонил колени рядом с отцом. Оба коснулись лбами земли, приветствуя старьёвщика.

Я же сделал два шага назад, демонстративно отделив себя от этих двоих. Я не собирался вмешиваться, что бы ни происходило.

— Господин Уно, я знаю, что случилось, — сухим и жёстким, как наждак, голосом объявил судья. — Теперь знаю, благодаря усилиям господина Торюмона. Я не стану просить вас о прощении. Мне прощения нет.

Он посмотрел на сына.

— Нам прощения нет, — уточнил судья.

— Я не виню вас, — возразил старьёвщик. — Вы предложили, я согласился. Я виню себя. Встаньте, это лишнее.

Судья остался на коленях.

— Я виню себя не за мировое соглашение, — продолжил он. — Это обычная практика, большинство таких дел закрываются без суда. Как вы справедливо заметили, я предложил, вы согласились.

Старьёвщик кивнул. Кивок дался ему большим трудом. Казалось, Кэндзиро — деревянная статуя с негнущейся шеей. Качнувшись в сторону, он обхватил столб рукой. Не схватился, так упал бы, точно говорю.

— Я виню себя за то, — судья сделал вид, что не заметил проявлений слабости, — что поверил сыну и его дружкам. Они сказали: ничего предосудительного не было. Сказали: шантаж. Я сталкивался со многими случаями подобного шантажа. Решил: здесь то же самое. Я должен был разобраться, вникнуть в детали — и не сделал этого.

Кэндзиро сделал неопределённый жест свободной рукой.

Я же вспомнил, что вчера, когда я пришёл к Кисиде-старшему и рассказал всё, что знаю, а потом добавил всё, что думаю по этому поводу, — судья вовсе не был столь покладистым. Тогда я предложил ему выбор: он сам закрывает старое дело, как сочтёт достойным и справедливым, — или дело открою я по всем правилам нашей службы, а потом закрою его так, как сочту нужным.

Не ваша компетенция, сказал судья.

Моя, ответил я. В случае с фонарём имело место частичное фуккацу. А даже если я закрою дело за недостатком доказательств, материалы его быстро станут достоянием молвы, несмотря на все служебные тайны. У людей длинные языки, господин Кисида. Не верите, спросите сына. Спросите, пока его ещё можно спросить, потому что Кэндзиро Уно не остановится, а у меня нет полномочий его остановить. У вас, кстати, их тоже нет.

Закон, предположил судья.

В Чистой Земле нет законов, сказал я, по которым можно обвинить цукумогами. А доказать, что Кэндзиро умеет торопить их оживление и подчинять своей воле, вы не сможете. Ваше слово против его слова, помните? Что вы сделаете? Предъявите сломанную лютню? Разбитый фонарь? Вызовете меня в качестве свидетеля? Я пожму плечами, откажусь от всего, о чём сейчас поведал вам, и ни один судья — даже вы! — не вынесет приговор, опираясь на такие доказательства.

Хотите спасти сына? Если не сына, так хотя бы честь?

Думайте, господин Кисида. Решайте.

Частичное фуккацу, спросил судья, человек дотошный, прежде чем я оставил его кабинет. Это ещё что за зверь?

Это не зверь, сказал я, стоя в дверях. Это то, о чём я напишу в отчёте, если вы вынудите меня его написать. Мне пора, господин Кисида. Желаю вам найти верный путь.

Про частичное фуккацу я не хотел с ним говорить. Я ни с кем не хотел говорить про это, поскольку сам не был до конца уверен в том, что же произошло ночью в доме Миуры. Нищенка Чихэру уверяла, что старьёвщик, подталкивая вещь к оживлению, вкладывает в неё частицу своей души. Болезненный вид Кэндзиро подтверждал правоту её слов: он словно умирал по частям. Вероятно, когда Таку Миура уничтожил фонарь, где-то наверху, в непостижимых высях, учли частицу души старьёвщика, скрытую в фонаре, упавшую, как зерно, в перегной следов прежних хозяев фонаря, — и назвали деяние убийством, со всеми вытекающими последствиями согласно закону будды Амиды.

Душа Таку, как душа любого убийцы, отправилась в ад. Дух фонаря в результате фуккацу перебрался в тело самурая, и вскоре покинул его благодаря молитвам святого Цудзи и