Луна в тумане - Генри Лайон Олди

интерес и был не против его удовлетворить. — Он ещё жив, хотя и немолод. Вот, у меня есть чем его порадовать. Сегодня принесли заказ из книжной лавки. Хотите взглянуть?

— Почту за честь, — откликнулся я.

Не передавая драгоценный оттиск мне в руки, начальство развернуло гравюру лицевой стороной наружу. Клянусь, я чуть не упал с подушки. На красной бумаге от левого края к правому скакал бодрый и жизнерадостный зонтик из соломы. Широкая шляпа на спицах, худющее тело-ручка, единственная «нога», похожая на две плотно сведённые ноги…

Зонтик был счастлив. Он нашёл утраченного хозяина.

Фоном служил пейзаж, в котором я узнал двор дома Таку Миуры.

— Мой отец, — продолжал господин Сэки, списав моё потрясение на восторг от встречи с искусством, — особо выделял работы Хисикавы Киёмото. Утверждал, что в бытовых сценках ему нет равных. Очень давно о господине Хисикаве ничего не было известно. Полагали, что он умер. И вот нате вам! — новая работа после длительного перерыва.

Начальство вернуло гравюру в коробку.

— В лавке сказали, что художник не один десяток лет прожил отшельником в горах. Ушёл от мира и наслаждался одиночеством, переосмысливая подходы к творчеству. Уж не знаю, что побудило его вернуться к рисованию, но отец будет счастлив.

— Я тоже счастлив, — подхватил я.

Я действительно был счастлив. Можно было не сомневаться, что старая Чихэру нашла святого Иссэна, а святой Иссэн нашёл её таланту должное применение.

В конце концов, должно же в этой истории быть что-то хорошее?

5

«Желаете приобрести, господин?»

Ворота были открыты нараспашку.

Во дворе дома дядюшки Кэндзиро трудился незнакомый мне человек — укреплял край колодца. Мужчина лет сорока, широкоплечий и приземистый, был одет в короткие, до колен, штаны и полотняную куртку, заштопанную во многих местах. Голову, спасаясь от жары, он повязал клетчатым платком.

Работник смотрелся бы абсолютно естественно, не будь это чужой дом и чужой двор.

Я вошёл без приглашения.

— Добрый день, господин! — прервавшись, он бойко отвесил мне поклон. — Вы, наверное, мой сосед? Заходите, я всегда рад хорошим людям!

— Где дядюшка Кэндзиро? — спросил я.

Ответить любезностью на любезность мы всегда успеем. Сперва разберёмся, кто это и что он здесь делает.

— Ушёл, — работник развёл руками.

— Надолго?

— Он совсем ушёл, господин. Он не вернётся.

— Когда? Куда?!

— Не знаю, господин. Он не сказал.

Если по чести, я был рад такому ответу. Меньше всего мне хотелось знать, куда ушёл Кэндзиро, когда он это сделал — и что может означать двусмысленное «совсем ушёл» в сочетании с «он не вернётся». В последнее время моё любопытство претерпело несколько сокрушительных ударов.

— А ты что здесь делаешь?

— Привожу дом в порядок, — он сверкнул белозубой улыбкой. — Тут полно работы! Я теперь здесь живу, господин. Это мой дом. Поверьте, всё по закону, ничего такого! Я ваш новый старьёвщик, вы меня ещё сто раз увидите на улице.

— Как тебя зовут?

— Цукаса, господин.

— Как?!

— Цукаса. А что, хорошее имя!

Я не нашёлся, что сказать. Ну, кроме:

— Ты родственник дядюшки Цукасу?

— Дальний, господин, по отцу. Так что в доме я по праву, можете не сомневаться. Хотите чаю? Чай у меня простой, врать не стану, зато медный чайник — просто загляденье! Редкая вещь, ему лет сто, а может, и больше.

Он снял платок, вытер лоб.

— Желаете приобрести, господин?

Повесть о преступном молении

У полководца успех, а тысячи костей сохнут на ветру.

Пословица

Глава первая

Время спускаться в ад

1

Чёрная статуя

Монах стучал колотушкой.

Он делал это не первый день. День? Ночами он делал то же самое. Руки дрожали от усталости, колотушка норовила вывернуться из онемевших пальцев. Губы тоже онемели, слова молитвы превращались в невнятное бормотание умалишённого. Их трудно было разобрать, кроме общеизвестного:

— Славься, будда Амида!

Возвышаясь над алтарём, Амида равнодушно смотрел на монаха. Эту статую — украшение и главную святыню храмового павильона Анкокудэн — более шести столетий назад вырезал из чёрного дерева святой инок Гэнсин, автор «Собрания сведений о возрождении». Рискуя прослыть еретиком, Гэнсин утверждал, что истинно верующий стремится не к совершенству, а к человечности, и посох для продвижения по Пути для такого человека — не медитация, а добрые дела.

Монах сомневался, что дело, которое он делал сейчас, доброе.

От многократного повторения, а может, от бессонных ночей слова молитвы стирались, как подошвы сандалий на каменистой горной тропе. Они утрачивали смысл, и это было хорошо. Можно забыться, отвлечься. Иначе, вопреки тому, что он говорил вслух, монах мысленно кричал: «Не слушай меня, Амида Нёрай, владыка бесконечной жизни! Да, я произношу ужасное, я вынужден, но ведь тебя, о великий, никто не вынуждал внимать мне? Не слушай, отвернись, закрой уши…»

Есть приказы, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.

Он двигался по кругу, засыпая на ходу от одуряющего утомления, из последних сил стараясь не поскользнуться на лакированных досках пола. Вспоминал, как вошёл в ворота Даймон, ведущие на храмовую территорию, похожую на небольшой город, со всеми её павильонами, садами и хозяйственными строениями. Монах не думал, что его проведут через главные ворота, как знатную особу высокого ранга. Он не слишком-то рассчитывал и на средние ворота Сангэдацумон, которые располагались восточнее и отстояли от главных на сто восемь кэн[23] — по числу заблуждений, свойственных живым существам.

О, заблуждения!

Удивление не пристало монахам, особенно тем, кого в народе незаслуженно считают святыми. И всё же в тот день он был удивлён. Ещё больше он был удивлён, когда услышал, чего от него хотят. С ним были вежливы, и когда он со всей почтительностью спросил, не ослышался ли, ему с ответной вежливостью объявили: нет, вы всё поняли правильно.

Приступайте!

Монах не обманывался этой вежливостью. Он хорошо понимал, как всё может измениться в один момент. Кто не слышал о выдающемся мастерстве палачей, способных причинить дерзкому тысячу мучений, не посягая на главное — жизнь ослушника? Палачи могут трудиться долго, так долго, что минуты кажутся вечностью.

Что потом? Остров