Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

class="p1">Когда и Тимофеев, и Козырев уснули, хотя, скорее, отключились при помощи сильных препаратов, а в палате осталась Катя Белова, Плетнёва едва ли не силком затащила нас на свою кухню. Она встала в дверях, уперев руки в боки, перегородив проход, как бетонный блок на блокпосту, и гаркнула в коридор:

— А ну, брысь отсюда! Нехрена тут смотреть, кому сказала⁈ Разбежались по койкам все, пока пинками не погнала!

Судя по шороху, стуку костылей и опасливым фразам, коридор пустел стремительно. Напряжённого, как струна, Колю, прижимавшуюся ко мне едва дышавшую Оксану и меня самого Зина усадила на лавку вдоль стены.

На столе выстроились в ряд, будто сами по себе, пять чайных стаканов. На крайнем левом лежала горбушка ржаного. Завпищеблоком, не говоря ни слова, убрала куда-то под стол здоровенную бутыль, «четверть», которая в её руках особенно большой и не выглядела.

— Царствие небесное Мирохе, — произнесла она тихо, но веско. — Хороший был мужик, хоть и шебутной без меры. Пусть земля ему будет пухом.

Зина поднесла стакан к губам и по глотку, как лекарство, выпила мутное содержимое, после чего прижала к носу кусок хлеба и шумно втянула воздух сквозь мякиш. А потом замерла, глядя на накрытый хлебом стакан, и лицо её, широкое и обычно румяное, сейчас казалось высеченным из мрамора.

— Вечная память, — сказала Оксана, и голос её дрогнул. Она подняла свой стакан, одним движением влила в себя самогонку, прижала кулак к носу, жадно втягивая воздух. — Спи спокойно, боевой товарищ, старый друг.

Мы с Колей выпили совершенно синхронно, хоть и не глядели друг на друга. Я почувствовал, как жидкость прокатилась по горлу и упала в пустой желудок, но ни вкуса, ни запаха не ощутил. Чарный поставил стакан и, не сказав ни слова, вышел с кухни. Я двинулся за ним, оставив Оксану и Зину сидеть у пустого стола и пустой посуды, глядя на накрытый хлебом полный стакан.

Утром, как ни странно, сюрпризов не было опять. Я даже слегка удивился: после такой-то ночи, после двух приступов у двух разных пациентов, судьба, видимо, решила дать нам передышку. Гаврила был жив, стабилен, пульс ровный, давление в норме. Он лежал с открытыми глазами, хмурый до черноты, и на мои вопросы отвечал односложно. Митяй на койке рядом выглядел совершенно так же. Даже Катя, не спавшая ночь между ними обоими, была чем-то похожа на двух старых друзей. Наверное, чёрными кругами под красными глазами.

Только Танюша Сухорукова встретила меня жалобой. Она сидела на койке, свесив с неё ногу, и недовольно морщила курносый нос.

— Дядя доктор, чешется! Под каменным бинтом, там, где часики были. Я почесать хочу, а не могу!

Я замер на полпути к её койке. «Там, где часики». Я ещё подумал тогда мимоходом, когда среза́л ремешок, что девчушка из непростой семьи, раз при часах. И что родители её любят, раз вместо великоватого, наверное, браслетика, придумали тоненький, явно самодельный кожаный ремень. И что руки у того, кто это делал, из нужного места росли. И, кажется, кругом оказался прав. Но это было не главное. Если она чувствует зуд, значит, нерв прорастает. Значит, импульсы проходят. Значит, операция, которую я делал почти вслепую, под керосиновыми лампами, с той идиотской лупой, удалась. Я осторожно присел рядом.

— Чешется — это хорошо, Танюша, — удержать голос было нелегко, но как-то справился. — Это значит, что ручка оживает и скоро ты сможешь ею двигать. А пока надо потерпеть. Ты же почти как раненый красноармеец, и даже в настоящем госпитале лежишь? Вот и терпи геройски. Чеши там, где гипса нет, это немного помогает. Только осторожно!

— А долго ещё терпеть?

— Долго. Но ты справишься, ты же сильная?

Она кивнула, будто соглашаясь, и перевела взгляд на старика, сидевшего на соседней койке. Он вытянул в проход правую ногу, вернее, то, что ему её заменяло: вместо голени и стопы к бедру была пристёгнута грубо вытесанная, будто из простого берёзового полена, палка. Деревянная нога словно из старых романов Стивенсона, не фабричный протез, а будто бы дома, за печкой, одним топором вырубленная, была потёртой, со стёсанной наискось толстой железной набойкой снизу.

— С той войны ещё, — проговорил дед, заметив мой взгляд, — с первой германской. Под Перемышлем тогда бонбой оторвало. Я ж тогда молодой был, горячий, думал — всё, труба, жизня кончилась. А ничего, вишь ты, приноровился помаленьку да и прыгаю себе. Вот и Танюшке своей толкую: раз дохтур ваш обещал, что ручка будет работать, — значит, будет. Толковый, видать, дохтур-то ваш: лишнего не скажет, а что скажет — за то отвечать приучен, хучь и молодой ишшо.

— Будет работать, — ответил я, разглядывая заслуженную ветеранскую деревяшку, наплевав на то, что это могло показаться невежливым. — Должна.

А перед глазами у меня в это время мелькали картинки и описания лёгких углепластиковых протезов, бионических конечностей, что сгибались и разгибались по импульсу от сохранённых мышц. Здесь, в сорок первом, это, конечно, было невозможной фантастикой, но ведь даже простой шарнирный протез — уже не грубо отёсанное берёзовое полено, примотанное ремнями. Коленный и голеностопный на шарнирах, культеприёмная гильза… Ведь это же уже можно сделать на заводах? Надо будет при случае поговорить с Сухоруковым, вдруг у них на «Ревтруде» найдутся умельцы, которые возьмутся и за такую работу?

— Фёдор… как вас по батюшке?

— Пантелеич, — выпрямился старый солдат, а девчушка перестала возиться рядом со мной, глядя во все глаза на нас обоих.

— Фёдор Пантелеевич, а вот, к примеру, если бы вместо этой деревяшки была у вас железная или даже деревянная нога, которая гнулась бы в коленке и в голени, вы тогда что бы сделали? — мысль покоя не давала никак.

— Чего сделал бы? — задумчиво переспросил старик, пожевав губами. — Пошёл бы немца бить, ясное дело. Я бы и так пошёл, да в военкомате от ворот поворот дали, сказали: на двух-то ногах не всех отправлять успеваем, а тут ты, старый хрен, на трёх прискакал, и две деревянные, если с костылём считать. Скачи взад, на печку, к бабке своей… А старуха-то моя на погосте пятый год как, мне к ней пока никак нельзя, дохтур. Вишь ты, что деется-то кругом?

В его взгляде на внучкину руку в гипсе было столько ярости и боли, что она даже айкнула.

— Вижу, Фёдор Пантелеевич, вижу. Каждый день вижу, — поднял я глаза с деревянной ноги на ветерана.

— То-то и оно, дохтур, то-то и оно, — проговорил он. — Некогда помирать-то нам. Этих, паскуд-то, первых спровадить под землю надо.