Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

— Не последних, — вздохнул я, зная о том, что бомбить, и не только Тамбов, будут ещё не раз и не два. — А про «спровадить» — точно сказано. Спровадим, обязательно спровадим. И детки будут живы-здоровы…

Коля, появившийся в коридоре не пойми откуда — утром на койке его не было, и где он провёл ночь, я не знал — тронул меня за локоть и отвёл чуть в сторону.

— Мальцев передал: Сличенко заберут завтра утром, — сказал он негромко, почти на ухо.

Он произнёс фамилию сухо, как чужую. Не Люба, не Любаша, не «рыженькая», а «Сличенко». Будто отодвигая подальше память о том, как она ещё неделю назад хохотала в сестринской, пела с Лидой песни, меняла компрессы и поила чаем раненых. Думать о том, что на расстоянии вытянутой руки от его беременной жены, рядом, бок о бок, крутилась эта тварь, способная убить безвредную дряхлую старуху, а потом спать рядом с её мумией, ему явно было тяжело. И не ему одному.

Девчата-сёстры и санитарки второй день ходили потерянными. Слишком много навалилось на «четырёхсотый» разом: аресты, нападения, стрельба, шпионы, бомбёжка, дети в кузове полуторки. Казалось, тот приём на сортировке, когда из кузова выпала кукла с оплавленной головой, а за ней потянулись носилки с телами, добил их окончательно. Врачи и старший медперсонал старались поддерживать, как могли. Помогало по-разному.

Оксана, например, брала кого-нибудь из бледных младших сестёр за плечи и уводила в сестринскую, где заставляла выпить горячего чаю с сахаром. Серафима читала лекции по анатомии, сухо, монотонно, как в институте, но это отвлекало. Зина кормила так, будто от количества съеденного напрямую зависела победа на фронте. А я… я просто работал. Как и все здесь.

К товарищу Машкину после обеда пришли посетители, и это было отдельное представление. Две женщины: одна в возрасте за сорок, с ярко-красной помадой и обесцвеченными «под Орлову» волосами, и вторая, не старше тридцати, жгучая длинноволосая брюнетка. Они столкнулись в дверях его палаты и сначала замерли, разглядывая друг друга с одинаковым выражением хищного недоумения. А потом заметили, что пальто и сапоги у них были одинаковые. И началось.

— Это что ещё за фря? Ты что тут забыла⁈ — взвизгнула первая, та, что с красной помадой.

— Ах, фря⁈ — взвыла вторая, брюнетка. — Это я-то фря⁈ Да ты кто такая сама есть, старая ты вешалка⁈

Они вцепились друг другу в волосы с такой яростью, что я на мгновение опешил. Клок обесцвеченных перекисью волос полетел в одну сторону, клок чёрных — в другую. Визг стоял такой, что, казалось, все до единого свежевставленные стёкла на этаже вот-вот повылетают снова. Мальцевские, проходившие по коридору, среагировали мгновенно, буквально выкатив этот визжащий, царапающийся и орущий клубок на крыльцо, где и оставили их выяснять отношения, не тревожа кошачьим концертом раненых и выздоравливающих.

Оксана потом, по большому секрету, рассказывала мне в ординаторской:

— Вань, ты бы видел!.. Товарищ Машкин, бедолага, лежит себе, расслабляет ротовой аппарат, как было велено, а тут в палату к нему врываются две… две эти. Оказалось, жёны, представляешь?

— Обе? — не поверил я.

— Ну! Натурально, обе-две! Первая — законная, родная, та, что постарше и с красной помадой. А вторая — «двоюродная», неофициальная, которая брюнетка помоложе. Они у него, представляешь, в одном доме живут, только в разных квартирах. Он старшей-то жене говорил, что в командировки мотается, а сам промеж этажей мотался, подлец!

— И как он там? — спросил я, чувствуя, что улыбку скрыть не смогу. Она сплетничала так искренне и самозабвенно, что, казалось, позабыла вчерашние поминки.

— Лежит, бедный, и на любой звук теперь вздрагивает, даже на шаги в коридоре. Видать, бывают штуки похлеще немецких бомбардировщиков и отравленных осколков!

А вечером заехал «на чай», как он сам выразился, Андрей Ильич Березин. Меня вызвали в кабинет к Покровскому, где он и дожидался, в штатском костюме, при галстуке, с потёртым кожаным портфелем на столе.

— Не помешал? — спросил он, едва я вошёл.

— Никак нет, товарищ майор госбезопасности, — отрапортовал я полушутя, хотя и не был уверен, что с такими стоило шутить даже наполовину.

— Брось ты, Вань, — он отмахнулся. — Не на службе. Я к тебе, можно сказать, по личному вопросу.

Он открыл портфель, который, видимо, в этой «штатской форме» заменял ему командирский планшет, и достал оттуда листок бумаги с характерными краями — я узнал бумагу для фототелеграфа и перестал дышать. А потом посмотрел на изображение и втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

Там была нарисована не то ёлка, составленная из треугольников, к которым были пририсованы две турбины от самолёта в верхней части, не то очень гипертрофированная женщина в широкой юбке. У ног этой фигуры стоял треугольник поменьше, с двумя косичками, державший в левой палочке-руке совсем уж крошечный треугольничек. Сбоку, на уровне головы большого треугольника, была пририсована звезда — неровная, пятиконечная, но явно выводившаяся очень старательно.

Рисунок был подписан. Буквы плясали, наезжали друг на друга, некоторые были повёрнуты задом наперёд, наше «И» выглядело как латинская «N», у нескольких «Е» горизонтальные палочки смотрели не направо, а налево. Но прочесть было можно:

«мама Зина привет у меня всё хорошо жду в гости или сама приеду целую ура привет Победа СССР Сталин Алёна».

Я перечитал трижды. Потом поднял глаза на Березина.

— Неужели сама писала?

— Сама, — подтвердил он. — В детском доме говорят — всех замучила: научите писать, да научите. Букварь за две недели освоила, теперь вот за рисование взялась. Это она, как я понял, Зину вашу изобразила.

— Ей бы отдать, — с трудом откашлявшись, еле выговорил я.

— А ты думаешь, я зачем заехал? — улыбнулся Березин. — Пошли, проводишь меня до неё.

Зинаида Ивановна была на ответственном и бессменном посту, на кухне. Увидев нас, подозрительно прищурилась, но ничего не сказала, только вытерла руки о передник. Но даже этот мирный жест в её исполнении выглядел как-то угрожающе.

— Товарищ Плетнёва, — начал Андрей Ильич, и голос его вдруг стал каким-то непривычно мягким, почти торжественным. — Вам сверхмолния. Из Улан-Удэ.

Он протянул ей листок. Зина взяла его осторожно, двумя пальцами, будто боялась испачкать или порвать, и поднесла к самым глазам, щурясь близоруко, всматриваясь в рисунок, в неровные буквы. А потом лицо её, красное и потное от работы у плиты, озарилось счастьем, да так, что я ещё раз вздохнул.

— Живая, — прошептала она. — Живая, Алёнка-то,