Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

Владимир Николаевич усмехнулся и направился к двери. Обернувшись у самого порога, уже положив руку на медную ручку.

— Да, чуть не забыл. Патефон будет доставлен в госпиталь в ближайшие дни, вместе с набором грампластинок. Считайте это скромным подарком от нашего ведомства. Так сказать, в счёт будущих заслуг.

И он вышел, оставив меня стоять посреди кабинета начальника госпиталя. Под мудрым взглядом из-под характерных, по-кавказски изогнутых бровей, с каким смотрел куда-то мимо меня с портрета усталый вождь в сером френче…

Глава 21

Мера — делу вера

Вот это номер…

Я стоял посреди кабинета начальника госпиталя, глядя на закрывшуюся за Владимиром Николаевичем дверь. Нет, в том, что за мной наблюдали, сомнений нет и не могло быть. Наблюдали давно, пристально и повышенно бдительно, как и положено в военное время за любыми подозрительными субъектами. Тот, кто раз за разом откалывал подобные штуки, никаким другим быть и не мог. Вон, таинственный гость всё разложил по полочкам: и про сортировку с «КУЛАК'ом, и про операции, которые, как он деликатно отметил, 'слегка опережали отечественную медицину». Ну и мимо заказа, который я со свойственным легкомыслием отправил на военный завод, тоже пройти было сложно.

Несложно было бы, наверное, понять чуть раньше, что все заводы страны уже перешли или в самое ближайшее время перейдут на военные рельсы, эвакуировавшись в тыл или даже не сходя с места, как «Ревтруд» в Тамбове, и любой запрос к ним сразу попадёт к военным и чекистам. Но вот финальная фраза меня, конечно, выбила. Сильно, сильнее всего, пожалуй. Про патефон я никому не рассказывал. Нет, можно, конечно, было предположить, что каморку прослушивали. Портативных передатчиков-«жучков» в начале Великой отечественной я припомнить не мог ни по фильмам, ни по книгам. Но, может быть, сквозь стенки? Или даже сверху и снизу, из подвала или со второго этажа. Здание старое, постройка как бы не дореволюционная — наверняка есть какие-нибудь слуховые окна, как в старых детективных романах. Но на ум лезло, как обычно, самое плохое. Дурацкая привычка всегда прогнозировать самый худший из возможных вариантов, она от деда в наследство мне досталась.

— Коли угадаешь, Ванятка, то не расстроишься, потому как готов будешь. А коли хоть на чуток лучше выпадет, чем придумал — то будет лишний повод порадоваться. А радоваться в жизни важно, без радости — не жизнь, а каторга выходит.

Так он говорил. Чаще всего так и получалось, прав был дедушка. Но вот теперь почему-то казалось, что если угадаю — расстроюсь. Очень расстроюсь. Если про патефон им рассказала Окся…

— Иван Николаевич! — начальник госпиталя заглянул в свой собственный кабинет нерешительно, так, будто это была приёмная высокого партийного начальства. Или женская раздевалка. — А ты чего тут стоишь?

Я огляделся, будто тоже только что озадачился тем же вопросом. Кабинет был пуст, светила лишь настольная лампа, да товарищ Сталин с портрета щурился, глядя мимо меня многозначительно.

— Ну так другой команды не было, вот и стою, — я пожал плечами. — Хотя, пойду, пожалуй, если вы не возражаете.

— Не велено возражать, — кривовато, как мне показалось, улыбнулся Николай Сергеевич. — Велено создать самородку от медицины режим наибольшего благоприятствования. А я и не знаю, как ещё-то. Марципанов, разве, подать?

— Марципанов не надо, — впервые за долгое время усмехнуться получилось совершенно искренне, хоть и тоже криво вышло. — Кстати, насчёт продуктов питания…

Я вкратце изложил Покровскому задумку про ацидофильную пасту, уточнив, не было ли у него знакомых или «руки» в том институте. Он посетовал, что никого оттуда не знал, но рассказал про двух старых аптекарей-энтузиастов, что с первых дней установили с госпиталем вполне себе дружеские отношения, выполняя заказы от «четырёхсотого» первым приоритетом. Пообещал узнать у них про молочные культуры и про возможность изготовления пасты, потому что тоже проникся идеей, понимая, что раненых меньше не станет точно, а вот со снабжением уже бывали двух-трёхдневные перебои.

Видно было, что ему такой работничек, как я, который регулярно влипал в истории и всё время лез не в своё дело, был, мягко говоря, «не в жилу». Но приходилось мириться. Потому что этот «невжильный» работал как двужильный. И снижение показателей летальности, значений в строке «убитые и умершие от ран», по доктору Николину было таким, к какому остальным хирургам оставалось только стремиться. И сильно выправляло общегоспитальную. Это, а ещё слова, какими настоятельно рекомендовали прислушаться и всячески поддержать молодого перспективного доктора здешние и нездешние товарищи с холодными глазами и твёрдыми скулами, говорило о том, что мириться нужно было продолжать.

Я попрощался и вышел. В коридоре было темно и тихо, на душе было примерно так же. Мысль о том, что узнать про патефон могли от Оксаны, не давала покоя.

— Ну чего ты как в воду опущенный-то? — товарищ Смирнова попробовала заглянуть мне в глаза в очередной раз. И снова безуспешно.

Мы сидели на кухне у Зины, куда я пришёл, потому что не хотелось идти в свою пустую келью, которая, как недавно выяснилось, монастырского уединения не гарантировала. Хотелось тепла, света и простого человеческого разговора, пусть и ни о чём, но не клеился как-то даже такой.

— Да отстань ты от него, мать, — пробубнила Зина, перебиравшая на столе какую-то крупу. — Когда мужик такой снулый, как карась, с пруда вынутый, ему вопросы задавать резону нет.

— А в чём тогда резон есть? — огрызнулась Смирнова.

— В том, чтоб мужику не мешать. Он пущай сам думает да сам решает, так всяко быстрее получится, чем сперва тебе свои думки обсказывать, а потом твои ценные на них указания прослушивать, — хмуро отозвалась Плетнёва. — У него проблем-то поболе твоих будет, галоша ты старая.

— Тут ты права, пожалуй, — неожиданно согласилась Оксана, опустив плечи и глаза. Явно удивив этим подругу, брови которой подлетели вверх.

— Чего, даже спорить и ругаться не станешь?

— А резон? Тем, что я вокруг мельтешить стану да хай поднимать, я ему проблем убавлю? Думку решить помогу? — невесело покосилась на неё военфельдшер. — Пойду лучше своими делами займусь, дело говоришь ты, Зин.

И она легко поднялась с лавки, выходя из кухни. Обернувшись на пороге, уже почти из коридора. Чтобы поймать мой усталый, но благодарный взгляд и улыбнуться в ответ, ласково, по-доброму, как она, наверное, очень редко кому улыбалась. Вероятно, от этого мне должно было полегчать хоть немного. Но не полегчало.

Я не ложился. Возможность, пусть даже потенциальную, донести