Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

Плетнёва только головой покачала, но в глазах её мелькнуло уважение. Она привыкла к моим «штукам» и уже не спорила, по крайней мере, до тех пор, пока не требовалось защищать её кухню от очередного Николинского «окаянства».

— Короче, так, — начал Чарный, плюхнувшись на койку.

Был уже вечер, я заканчивал писать историю болезни, а он только что вернулся из города. Выглядел Коля уставшим, но довольным. Санитарный казак вытащил из кармана гимнастёрки мятый листок и заглянул в него.

— Тут есть в Тамбове институт э-пи-де-ми-о-ло-гии…

Слово, даже прочитанное по бумажке, далось ему с трудом.

— … и ми-кро-би-о-ло-гии, — второе было не особо легче. — Говорят, у них там всякой заразы завались, но чтобы тебе нужную выдали бациллу или штамп…

— Штамм, — поправил я автоматически, не отрываясь от писанины.

— Сам пойдёшь, если будешь дальше умничать, — обиделся он.

— Молчу-молчу, излагай давай, — поднял я руки, откладывая перо.

— Вот то-то же… — он снова заглянул в листочек. — Короче, чтоб нужную заразу выдали и не напутали ничего, надо им на бумажке написать. А то там тоже все умные сплошь и секретные — куда деваться. Серёгин мандат, чтоб проверить, аж на Энгельса позвонить не поленились. Пока дозвонились, пока то да сё…

— Молодцы какие, бдительные товарищи, — усмехнулся я.

Но про себя оценил их бдительность по достоинству. Представления не имел, что в Тамбове водился такой институт, а уж думать о том, какие штаммы там хранились, и что случилось бы, дорвись до них враг, не хотелось совершенно.

— Держи, — я протянул Коле заранее приготовленную бумажку.

На ней было выведено латинское название — Lactobacillus acidophilus — и краткое описание технологии производства простокваши. Благо, там и писать-то было почти нечего: температура, время, пропорции. Другое дело, что объяснить, почему вместо предложенной профессором Мечниковым болгарской палочки решил использовать именно ацидофильную, я не мог. И ссылаться на «Мурзилку» теперь казалось уже не так смешно, как за завтраком.

Но Ваня Николин по-прежнему был никудышным шпионом, зато хорошим студентом и неплохим врачом. И если выпадал шанс, как сейчас, помочь хотя бы нескольким раненым, да ещё с возможностью оставить задел на дальнейшее изучение, то сомнений у меня даже не возникало. Зайди сейчас Мальцев с Березиным — поднимусь и молча поеду к ним в казематы. Но работа будет идти и раненые будут поправляться.

Была сперва ещё мысль о том, что я краду у Верещагиной какое-то там звание и премию, какими её наградили, то есть наградят, не то в сорок втором, не то в сорок шестом. Но и от этой мысли отмахнулся. Потому что был уверен: как и Гавриил Абрамович Илизаров, Варвара Ивановна Верещагина вряд ли между сотнями и тысячами спасённых солдат и премией выбрала бы премию. Только смутился чуть, понимая, что лезу в один ряд с великими врачами и подвижниками. Но и эту мысль отогнал, потому что пришла пора провожать со двора Сличенко.

Её вывозили уже по-тёмному. Двор госпиталя был пуст, если не считать двух одинаковых чёрных легковых машин с тонкими красными полосками вдоль бортов и крытого фургона с красным крестом. Санитары вынесли носилки, на которых, притянутая ремнями, лежала Люба. То есть гражданка Сличенко.

По настоянию Серёги Мальцева, ей завязали рот, закрепив между зубами деревяшку. Я ещё уточнил, зачем, и поразился, услышав короткое:

— Чтоб жало себе не отгрызла.

Хотя чего ещё можно было ожидать от шпионки с таким послужным списком? На голову, прямо поверх громоздкой «лиры», ей натянули наволочку, а поверх — мешок из парусины. Тоже странное решение, на мой взгляд, вряд ли она не знала дороги до улицы Энгельса. Но свой взгляд, как и собственные выводы, я оставил при себе.

Журнал назначений, выписку и историю болезни со всеми процедурами я вручил Серёге. Он с непроницаемым видом при мне завернул всё это в плотную серую бумагу, перемотал шпагатом и налепил сверху полоску с тревожными красными надписями. А потом проследил, чтобы я расписался тоже, так, чтобы часть подписи «заехала» с белой бумажной «пломбы» на серую обёрточную.

Я все распоряжения дзержинца выполнил без разговоров. Меня вполне устраивало то, что самого ехать с этой тварью никуда не заставили, это было уже очень хорошо. Фургон тронулся, выехал за ворота и исчез в темноте опускавшейся на город осенней ночи. Я постоял ещё немного на крыльце, глядя ему вслед, а потом пошёл в корпус. Для того, чтобы сразу же узнать от Коли, что меня вызывает к себе Николай Сергеевич.

«Верхнего» света в его кабинете не было, горела только настольная лампа с зелёным стеклянным колпаком, и в её свете я увидел человека, которого раньше не встречал. За столом начальника госпиталя, вполоборота к двери, сидел высокий седоватый брюнет с породистым, дворянским лицом. Такие лица можно было увидеть в учебниках, музеях или старых фильмах про белогвардейцев. Он перевёл на меня взгляд, изучая так же, как я не так давно изучал деревянный протез Фёдора Пантелеевича, скупо, равнодушно, профессионально, явно думая о своём, а не о том, что про этот взгляд подумают другие.

Покровский стоял у окна, ближе к портрету товарища Сталина, заложив руки за спину, и вид у него при этом был непривычно напряжённый. Обычно спокойный, даже флегматичный, сейчас он на себя походил слабо.

— Иван Николаевич, проходи, садись! — сказал он, указывая на свободный стул. Голос его звучал вроде бы ровно, но плохо скрытое волнение я уловил. — Вот, интересуются тобой коллеги. Без году неделя в Тамбове — а уже столько шороху навёл.

Я прошёл и сел на указанный стул. Незнакомец продолжал разглядывать меня спокойно, без тени смущения или неловкости. Так смотрят, наверное, в ломбарде на вещь, ценность которой ещё предстоит определить, или в институте, на выкладки, содержание которых пока изучено не полностью. И по этому взгляду не было ни малейшей возможности понять, чьи же именно коллеги заинтересовались мной теперь.

— Здравствуйте, — произнёс я нейтрально, так и не определив, как лучше было обращаться к этому человеку. Он был в штатском тёмно-синем костюме, при галстуке, но что-то выдавало в нём человека, привыкшего к дисциплине.

— Здравствуйте, товарищ Николин, — ответил он. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит и мало говорит. — Много о вас наслышан. Весьма много.

Он сделал паузу, и в комнате повисла многозначительная тишина. Покровский переминался у окна, и сцепленные за спиной руки вынимать не спешил. Как и садиться за стол, на своё привычное место.