Дотянуться до легенды 2 - lanpirot

— Отлично, — кивнул Судоплатов. — Значит, так и порешили — с завтрашнего дня ты, Николай, станешь продавцом-спекулянтом на рыночной площади.

Глава 20

Уже на следующее утро меня пристроили помощником к полной голосистой старухе, которую все называли, не иначе, как баба Настя. Эта пронырливая бабка торговала на рынке овощами со своего, как она всем рассказывала, огорода — картошка, огурцы, капуста, редиска, пучки укропа и лука — всё это было разложено на её дощатом прилавке, сколоченном из старых ящиков.

Ещё до рассвета меня высадили из неприметной «полуторки» в районе частного сектора, и к домику старухи я добирался уже на своих двоих. Улица была узкая, кривая, с покосившимися заборами и палисадниками, в которых буйствовала крапива да одичавшая малина.

Дом бабы Насти я нашёл без труда — крепкая ладная изба с резными наличниками, добротный двор с палисадником. Но никаких грядок с зеленью, ни парника, ни даже картофельных кустов не было и в помине.

Как меня пристроили к этой торговке, я не спрашивал — такие подробности были мне ни к чему. Вечер я потратил на баню и восстановление сил — утренний бой меня серьёзно измотал.

— Кто там шастает? — донёсся со двора недовольный женский голос, когда я подошёл к калитке.

— Баба Настя? — спросил я. — Я — Иван, от Сергеича. Вам в помощники.

Калитка со скрипом отворилась, и на улицу выглянула старуха. Седые волосы были собраны в тугой пучок под платком. Лицо — круглое, румяное, с хитринкой в маленьких, бегающих глазках. Она прищурилась, оглядела меня с ног до головы и недовольно фыркнула, оценив мою слегка потрёпанную физиономию — рукопашка с немцами не прошла для меня бесследно.

— Ну и видок у тебя, паря… Ладно, заходь, коли пришёл — не торчи в воротах!

Я шагнул во двор, старуха захлопнула за мной калитку и, кряхтя, повела меня к крыльцу. По дороге она не умолкала ни на секунду.

— Опять мне Сергеич своего нахлебника на шею посадил! — ворчала она, поднимаясь по ступенькам. — Помоги, баба Настя, да помоги… Развелось в последнее время дармоедов! Война, видите ли, голод, видите ли… А мне бы кто помог?

— Баба Настя, — тихо произнёс я, — я не дармоед. Как раз помогу! Работать я горазд!

— Ой, тоже мне, работник нашёлся! — всплеснула она руками. — Худой, как щепка, рожа побитая, глаза ввалились… Как работать-то будешь?

— Хорошо буду, — ответил я.

Бабка скептически хмыкнула, но спорить не стала. Завела меня в избу, усадила за стол, накрытый чистой скатертью, и поставила передо мной миску с дымящейся картошкой, кусок сала и кружку парного молока.

— Ешь давай, — буркнула она.

Я не стал отказываться. Картошка была рассыпчатая, с укропом, сало таяло во рту, а молоко — просто бесподобно. Я уплетал за обе щёки, а бабка Настя, подперев подбородок рукой, наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

— Ладно, — вздохнула старуха, — помощь мне действительно нужна. Поешь — и за работу. Сергеич твой мне, конечно, родня, и я его уважаю, но если будешь плохо работать — выгоню!

Когда я доел и запил всё молоком, бабка Настя поднялась, крякнула и махнула рукой в сторону двора:

— Идём, работничек. Покажу тебе фронт работ…

Мы вышли во двор. У сарая, под навесом, стояла большая деревянная тачка на одном колесе — видавшая виды, с потемневшими от времени бортами. Рядом в сарае — гора мешков с картошкой, ящики с огурцами, капустой, редиской, пучки укропа и лука, перевязанные бечёвкой.

— Вот, — ткнула пальцем старуха. — Загрузишь в тачку пяток мешков картохи, по ящику помидорков и огурчиков! И зелени не забудь. Да смотри, не раструси её по дороге — она у меня нежная, с собственного огорода! — И старуха хитро ухмыльнулась.

Я тоже еле сдержал усмешку — «с собственного огорода», ага. Видел я её плантации.

— Понял, баб Настя. Сделаю в лучшем виде.

— То-то же! — кивнула она, усаживаясь на завалинку и доставая из кармана фартука семечки. — А я посмотрю, как ты работать будешь. Не ленись, Ванюша!

Я скинул пиджак, засучил рукава рубахи и принялся за работу. Я сноровисто уложил мешки в тачку, складывая их аккуратно, сверху поставил ящики с овощами. Вскоре тачка была нагружена под завязку, а горка мешков и ящиков перевязана для пущей надёжности толстой бечёвкой. Я вытер едкий пот, заливающий глаза, рукавом и выпрямился.

— Ну, — протянула бабка Настя, — а ты, Ванька, оказывается, не совсем рукожоп.

Она поднялась с завалинки, отряхнула юбку и подошла к тачке.

Проверила, основательно ли все держится в телеге, затем подтянула бечёвку и довольно кивнула:

— Ну, поехали, что ль? Вези аккуратно — продукты нынче дороги!

Я ухватился за ручки, навалился всем весом на телегу, толкая её вперёд. Колесо противно заскрипело, но тачка послушно тронулась с места. Баба Настя зашагала рядом, поправляя на ходу платок.

— На рынке не болтай много! — наставительно произнесла она. — И покупателям не груби.

— Понял, баба Настя, — кивнул я. — Не привык я языком чесать, и вежливости учён.

И мы тронулись в путь — скрипучая тачка впереди, ворчливая старуха рядом, а впереди — рославльский рынок. Солнце только-только взошло, окрашивая крыши домов в бледно-розовый цвет, город уже просыпался — мычали коровы, лаяли собаки, орали петухи.

Я вёз тачку, а бабка Настя уже вовсю рассказывала, почём нынче картошка, как торговаться с покупателями и почему лучше брать за товар не деньгами, а «натурой».

Прифронтовой рославльский рынок — в простонародье «толкучка» — располагался на обширной площади и в эти дни напоминал скорее стихийный лагерь беженцев, чем обычные торговые ряды. Тысячи людей, что текли из захваченных немцами районов, стараясь как можно быстрее уехать подальше от фронта, пытались сбыть за бесценок какие-то пожитки, чтобы элементарно разжиться едой.

Здесь все торговали всем, что могло хоть как-то утолить голод, согреть или дать призрачную надежду на спасение. Площадь была набита гудящей толпой и пропитана запахом немытых тел, конского навоза, табачного дыма и кислой капусты.

По рядам ходили изможденные беженцы, меняющие на еду, что придётся: вышитые рушники, серебряные ложки, нательные кресты, попадались даже добротные дореволюционные самовары и зимние вещи.