Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Максим Громов.

Я смотрел на себя. В прошлой жизни. Время сжалось, превратившись в тугую, звенящую пружину. Видел эти глаза. Серые, внимательные, не по-детски серьезные. В них уже тогда, в восемьдесят первом, зарождалась та упрямая сталь, которая через двадцать лет позволит мне — Черепу — выживать там, где ломались другие.

Он смотрел на меня с любопытством, но без страха. Он словно узнавал. Или чувствовал родство. Между нами протянулась невидимая нить. Натянулась до звона.

Рука сама дернулась к внутреннему карману. Там лежало письмо. Одно движение.

«На, пацан. Это от отца. Он не бросил вас ради науки. Он герой. Он любит тебя больше жизни».

Я представил, как изменится его лицо. Как исчезнет эта ранняя, горькая складка у губ, делающая его взрослее. Как он побежит домой, перепрыгивая через ступеньки, размахивая конвертом, счастливый, прощенный, «нужный».

Я мог изменить его судьбу. Вернее, свою. Прямо сейчас. Я мог подарить себе счастливое детство.

Я смотрел в его глаза. В свои глаза.

И понимал: нельзя.

Если я отдам ему это письмо — я убью Черепа. Я убью того воина, который научился не чувствовать боли, который стал идеальной машиной для защиты. Счастливые, домашние дети не становятся волкодавами. Их ломает первый же шторм, первое предательство. А этому мальчику предстояло пережить многое. Ему нужна была эта броня. Ему нужна была эта мозоль на сердце от безотцовщины, которая закалила его, превратив душу в камень.

Я сын мужчины, который поставил на кон всё ради своего дела. Это мой крест. Это моя судьба. И я не имею права её менять, делая себя слабым.

Что сделано — то сделано.

— Нет, парень, — тихо сказал я. Голос предательски дрогнул, став хриплым. — Не видел. Посмотри у сугроба, за скамейкой.

Максим задержал взгляд на мне еще на секунду. В его глазах мелькнуло что-то взрослое, понимающее. Словно он прощал меня за этот обман. Он кивнул, подхватил клюшку, развернулся и побежал к подъезду, где его ждала мама и остывающий ужин.

Тяжелая дверь с пружиной хлопнула. Нить оборвалась. Я остался один.

Снег усилился, заметая его следы. Я достал конверт. Пальцы дрожали, но не от холода.

Надорвал край. Бумага хрустнула громко, как выстрел в тишине спящего города.

Я развернул лист. Почерк отца — размашистый, торопливый, с сильным нажимом — прыгал перед глазами при свете тусклого фонаря.

'Мои родные.

Пишу вам второе письмо. Знаю, что первое дошло, мне сообщили. Я знаю, что вы хотите ответить. Не надо. Не пишите. Не ищите способов передать весточку.

Любимые мои… Лена, Максимка.

Простите меня.

Простите за пустой стул за столом. За дни рождения без подарков. Лена, прости, что я так и не починил ту розетку в прихожей, она ведь искрила полгода… Всё думал — успею в выходные, а выходных не было.

Вы можете подумать, что я выбрал науку, а не вас. Это не так.

Вы и есть моя Родина. Вы — то единственное, ради чего я дышу и работаю.

Я строю реактор не ради премий. Я создаю силу, которая укроет вас своим теплом. Я хочу, чтобы Максим рос в самом могущественном государстве на планете. Чтобы ни один враг даже помыслить не мог взглянуть в нашу сторону косо.

Моя работа — это моя любовь к вам. Неумелая, глупая, отлитая в бетоне и уране, но какая есть.

Я люблю вас больше жизни. Но жизнь одного человека — ничто, если на кону стоит жизнь миллионов таких же мальчишек.

Максим, слушайся маму. Велик я тебе обещал — купи сам, деньги в серванте, в синей вазе. Прости, что не сходим за ним вместе.

Будьте счастливы. И знайте: я всегда рядом. В каждом атоме, который дает свет в вашем окне…

Люблю вас'.

Буквы расплывались.

Горячая капля упала на лист, размыв слово «люблю».

Я сидел в пустом дворе, прижимая к груди письмо. Старая детская обида, которую я носил в себе сорок лет, как острый осколок под сердцем, вышла. Растворилась в московском снеге.

Розетка… Он помнил про розетку, создавая реактор нового поколения.

Я гордился им. Я все ему простил.

Я понял главное: мы не жертвы. Мы работаем, чтобы другие могли играть в снежки, ругаться из-за немытой посуды и пить чай с вареньем под абажуром.

Это тяжелая ноша. Но кто-то должен ее нести.

Отец нес свою вахту у реактора. Я — свою, с пистолетом в кобуре.

Мы напарники.

Я аккуратно сложил письмо по старым сгибам.

Оно останется со мной. Как талисман. Как напоминание о том, кто я такой.

Я встал, отряхнул снег с пальто и пошел к выходу из арки. Туда, где шумел проспект и ждала другая, новая жизнь.

Дмитрий Штиль

Опер КГБ СССР. Код «Бинома»

Глава 1

«Коэффициент выживания»

Сначала чудовищный молот ударил в правый борт БТР-70, выбивая искры и воздух из легких, и только спустя долю секунды догнал звук — сухой, трескучий разрыв кумулятивной гранаты. Броня взвизгнула, как живая. Внутри десантного отсека мгновенно стало тесно от дыма, криков и запаха паленой резины.

Майор Ветров не помнил, как выполз из люка. Тело сработало быстрее мозга: сгруппировалось, оттолкнулось от раскаленного металла и рухнуло в пыль, перекатываясь за колесо.

— К машине! — заорал кто-то рядом срывающимся басом. Кажется, капитан Лавров, командир спецуры.

Ветров сплюнул вязкую, соленую слюну. Во рту стоял медный привкус — прикусил язык. Он вжался в раскаленный грунт, чувствуя, как мелкие острые камни впиваются в щеку. Сверху, над головой, воздух шипел и лопался. По броне застучали пули — часто, дробно, словно кто-то швырнул горсть гаек.

«Духи» ждали. Классическая «подкова». Ударили из зеленки, с нависающего склона, отсекая хвост колонны.

— Справа! Справа пулемет! — Лавров, живой и бешеный, уже поливал склон из своего автомата. Его лицо, перемазанное копотью и кровью, исказилось в гримасе ярости. — Второй, третий — отход к валунам! Живо!

Ветров поднял голову. В десяти метрах от дороги, чуть выше по склону, громоздилась группа валунов — идеальное природное укрытие. Массивные камни, за которыми можно спрятаться от кинжального огня с горы, перегруппироваться и ударить в ответ.

Логика боя диктовала единственное решение: бежать туда. Здесь, у горящего БТРа, они были как мишени в тире. Бензобак мог рвануть в любую секунду. Обшивка уже чадила черным, жирным дымом.

— Майор, уходи! —