Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

не торопясь. Ветер с гор стал порезче, по улице тянуло дымом. У ворот постоялого двора стояла телега тех самых то ли инженеров, то ли приказчиков — видно было, что они уезжать собрались. Степан как раз что-то им объяснял, показывая направление руками.

В зале было мрачновато, небо затянуло тучами, окна света мало пропускали. Лампа на столе да печь потрескивает.

За ближним столом сидел один-единственный гость — в потертом армяке, со странной бородкой и надвинутым на глаза картузом. Он держал кружку обеими руками, согревая пальцы. Лицо наполовину в тени.

— Доброго здравия, — кивнул я, проходя мимо.

— И тебе… казачонок, — негромко ответил он.

Я застыл.

Голос узнал сразу. Чужая борода, непривычная одежда — а интонацию Афанасьева не спутать.

Он поднял голову и взглянул на меня.

— Андрей Павлович… — выдохнул я.

Он чуть качнул головой, призывая к тишине.

— Для всех здесь я купец из Георгиевска, — тихо усмехнулся он. — А вот поговорить нам с тобой и в самом деле есть о чем.

Мы переглянулись.

— Степан Михайлович у себя? — спросил Афанасьев вполголоса.

— Тут, — кивнул я. — На кухне возится.

— Хорошо.

Он отставил кружку и поднялся, едва заметно перехватив дыхание. Видно было, что до полного выздоровления ему далеко.

— Комната отдельная найдется?

— Найдется, — отозвался я.

Я заглянул на кухню:

— Степан Михалыч, — крикнул я, — мне с гостем нужно переговорить в тишине. В дальней горнице посидим, ты меня не потеряй.

Михалыч выглянул из-за печи, вытер руки о фартук и внимательно всмотрелся в бородатого «купца». Понял он, кажется, не хуже меня, но вслух только буркнул:

— Сидите. Кто, никто не потревожит.

В дальней горнице было прохладнее, чем в зале. Маленькое оконце, на столе — незажженная свечка. Я прикрыл за штабс-капитаном дверь запалил огарок.

Афанасьев снял картуз, положил рядом, прошел к столу и сел на лавку. Пальцами машинально тронул край накладной бороды, словно проверял, держится ли.

— Садись, — кивнул он на лавку напротив.

— Ну, Григорий, — сказал он. — Как Алексей Лагутин? Жив?

— Жив покуда, — ответил я.

И коротко рассказал о том, как мы перетащили его в погреб, чтобы спрятать, и как его искали всем миром.

Андрей Павлович слушал внимательно, не перебивая. Только раз зажал пальцами переносицу, когда услышал про жандармов и Солодова.

— В погребе, говоришь, держите? — переспросил он.

— Там. А где еще? — пожал я плечами. — От печи подпол немного прогревается, сквозняка нет. Да и сейчас это меньшая из бед. Температура у него не зашкаливает, пульс ровнее стал. Если гной не пойдет вглубь — вытянем.

— «Если», — тихо повторил он.

Я кивнул.

— Заражения в брюхе, по всем признакам, пока нет. Живот мягкий. Дышит ровно, хрипов сильных нет. По крайней мере, на сегодня. Но держать его по подвалам долго нельзя.

Андрей Павлович провел ладонью по столу, будто стирал невидимую пыль.

— Спасибо, Григорий, — сказал он негромко. — За то, что вообще взялся. И за то, что не бросил Лешу.

Я кивнул и чуть наклонился вперед.

— Я же слово давал, куда бы делся. Вот только, Андрей Павлович, одно не дает покоя. В толк не возьму, что вообще происходит.

Я покосился на дверь.

— Михалыч своим двором рискует. Я тоже шкурой. Хоть краешком посвятите нас в это дело.

Он молчал пару секунд. Смотрел поверх моей головы, куда-то в угол.

— Степан, — тихо спросил он, — понимает, что впутался в серьезное дело?

— Понимает, что пахнет жареным, — ответил я. — Ему ведь даже перед атаманом пришлось юлить. Тот лицо подневольное — приказ выполняет. А Михалыч не знает, откуда ветер, да и я толком не больше его ведаю. И это мне не нравится.

— Я в Георгиевске слово дал, помните? — спросил офицера. — «Человек с паролем придет — помоги ему». Свое дело я сделал. Теперь ваша очередь.

Афанасьев чуть усмехнулся. Устало.

— Эх, сразу понял, не простой ты казачонок, — сказал он. — Еще там, в лавке, когда мне по глупости самострел картечь в живот не разрядил.

Он поднялся, прошелся по комнате пару шагов, вернулся и оперся ладонями о стол.

— Ладно, — выдохнул он. — Ты прав.

— Алексей Лагутин — не просто курьер, — начал Андрей Павлович. — Его полгода назад ввели в окружение одного очень важного господина. Это была операция, и знали о ней в секретной части только двое. Я, Лагутин и… — он замялся, — третьего тебе, Гриша, лучше не знать. Скажу только, что фигура эта в Санкт-Петербурге очень серьезная.

Он замолчал, будто прикидывая, стоит ли идти дальше. Потом коротко кивнул самому себе.

— Господин этот — граф Рубанский, Петр Львович, — сказал он. — Важная фигура по военным поставкам на Кавказе. Через него идут почти все крупные контракты. Земли по хребту, половина фуражных подрядов, склады, тракты, свои приказчики при каждом начальстве.

У меня в голове щелкнуло.

Фамилию эту я уже слышал от Клюева и Строева. Богатей, с которым и сам губернатор лишний раз не рискнет вразрез идти.

— Так вот, — продолжил Андрей Павлович. — Граф этот слишком уверовал, что деньги и связи заменяют ему совесть и присягу.

Сказано было спокойно, но пальцы у него сжались.

— По нашим сведениям, через его людей пошли «странные» грузы, — тихо добавил он. — На бумагах — хозяйственные товары. На деле — оружие, порох, свинец. В горы. И, похоже, кое-какие сведения о наших частях. Где стоят, куда двигаются, какие гарнизоны ослаблены.

— Иностранцы? — спросил я.

Афанасьев криво усмехнулся.

— Если бы все упиралось только в горцев… — покачал он головой. — Рядом с Рубанским давно пасутся странные люди из английских торговых домов, да и кое-кто из французов светился. На глаза не лезут, работают через подставных. Но связь, по всем признакам, есть.

Он помолчал, постучал костяшками пальцев по столу.

— Жирновский, которого ты уже видел, — помнишь? — он кивнул мне. — С большой долей вероятности в одной упряжке с этим графом. Только Жирновский грязной работой занимается здесь, по нашему краю. А Рубанский прикрывает все наверху. Бумаги, подписи, деньги, серьезные поставки.

Он скривился.

— Не исключаю, что оба они по отдельности империи пакостят, каждый своим умом, — сказал он. — Но