Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

Я задумался. Петрович дело говорит, меня, видимо, ранее Бог берег. Но раз уж я сейчас в лавке стою, то и решать что-то нужно.

— Дело такое, Игнат Петрович, — я достал и положил на стол копию такого же Лефоше.

Револьвер Жирновского так и лежал в сундуке — пока его не «обезличу», продавать никак нельзя.

— Ого, богато живешь, казачонок!

— Ну дык, коли горцы да варнаки всякие, почитай, каждую неделю норовят путь мне перейти — вот и копится добро это.

Игнатий почесал затылок, глядя на меня.

— Вот что я тебе посоветую. Попал мне недавно один интересный капсюльный револьвер. За океаном его, в американских штатах, делают. И это, вроде как, одна из первых моделей. Но по мне — очень недурно сделана, — он положил на стойку револьвер, больше всего напоминавший «Ремингтон» образца 1858 года.

Я помнил, как в прошлой жизни читал про такой в каком-то журнале. Если не ошибаюсь, пиндосы его и в армию, и на флот ставили.

— «Ремингтон»?

— Ага, вроде так называется, — удивился Игнат. — Калибр тридцать шесть сотых. К нему и пулелейка отдельная есть. А самое интересное, что в нем можно барабан менять. Зарядил, значит, ты три барабана, к примеру, и потом не каждую камору заряжаешь, а весь барабан быстро меняешь, коли нужда будет, — он стал доставать пулелейку и три барабана к нему. — Ну и цена за припасы к нему тебя точно в разорение не вгонит. И это не все! — подмигнул мне Петрович.

— Что еще? — вопросительно поднял я бровь.

— Так у меня есть, считай, копия такого — только от Гольтякова из Тулы. Сам, сначала, не поверил, когда в руки взял. Вот, погляди, — протянул он мне другой ствол. — Уж не знаю, как они умудрились, но и барабаны меняются, и работает, кажись, все без изъянов.

Я держал в руках изделие, выполненное русскими мастерами. И правда — талантливо сделали. И когда только успели? А кто его знает…Похоже на штучную работу. Мне-то, по сути, какая разница теперь. Главное, что калибр у них одинаковый. Можно будет работать двумя стволами и за то, что патроны кончатся, лишний раз не переживать.

— Я вот тебе предлагаю все это добро на твои Лефоше сменять, — сказал Игнат, — и еще двадцать рубликов мне накинешь. Твои, и вправду, дорогие игрушки. Я их хорошо офицерам заезжим продам. А местные от таких цен на припас только плюются.

— В деле-то пробовал их?

— Ну а как же, Григорий! Я все, что продаю, проверяю. Иначе никак нельзя в этом деле, понимать надо.

— Уговорил, Игнат Петрович. Заверни оба! И давай капсюлей к ним, пороху получше, да еще для моей винтовки Кольта припасов.

Он попросил меня глянуть на редкую диковину. Я сказал, что она на постоялом дворе и не знаю, выйдет ли сегодня или завтра принести.

— Ты, Игнат Петрович, пригляди мне винтовку дальнобойную, — добавил я. — Моя на коротких дистанциях хороша. Добре палит — только горцы разлетаются. Но это до двухсот шагов. А коли дальше — все, приплыли, разве что криком басурман гонять. Мне бы, знаешь, что приглядеть… «Шарпс», такая, тоже слыхал, с сорок восьмого года в Штатах делают. Коли будет оказия — закажи мне такую.

— Уговор, казачонок, поспрашиваю, — кивнул он. — А сам постараюсь к Степану Михалычу наведаться. Уж больно мне любопытна та винтовочка Кольта.

— Вот и добре!

Я нагрузил припасами из лавки Звездочку и направился на постоялый двор. Жду не дождусь уже, когда господин штабс-капитан Афанасьев приедет — вопросов к нему накопилось много.

Глава 17

Гришка и штабс‑капитан

Утро четвертого ноября было на редкость спокойным. Никто на этот раз не ломился на постоялый двор Михалыча. Ротмистры не размахивали постановлениями. Атаман, повязанный приказами начальства, не опускал глаза, разрешая пришлым хозяйничать у себя в станице.

Мы со Степаном сидели в зале постоялого двора. На столе — каша, черный хлеб, соленый огурец да пузатый чайник. Печь приятно согревала теплом.

— Ну что, Гришка, сегодня решится? — спросил Михалыч, наливая себе чай.

— Должно, — ответил я. — Андрей Павлович ведь меня из Волынской на четвертое вызвал. Коли у него все по плану, то сегодня должен быть.

Доели молча. Каждый — в своих мыслях. Я о Лагутине думал и о том, как бы его до выходить.

В погреб спустился один. Воздух был влажный. Для раненого не очень, но глядишь, Афанасьев придумает, как быть с ним дальше.

Алексей лежал на соломенном тюфяке. Я подошел ближе, присел. Кожа у него была бледная, но уже не такая, как в первый день знакомства. Лоб чуть влажный. Я приложил тыльную сторону ладони к шее, потом к груди.

— Жара нет, — сказал я вслух.

Поставил ладонь повыше, ближе к ключице, чуть задержал. Пульс уже более-менее стабилизировался.

Потом приподнял одеяло, осторожно нащупал живот. Он мягкий, не каменный. Это главное. Если бы с внутренностями что-то пошло не так — завыл бы сразу.

Проверил рану. Воспалена, но гноя меньше стало — организм, выходит, бороться начал. Я чуть развязал повязку, приподнял край. Шов выглядел не слишком красиво, нитки грубые, но края стянуты неплохо. Покраснение вокруг оставалось, но, слава Богу, не расползалось.

Алексей шевельнулся, открыл глаза.

— Как ты, помирать не собираешься? — спросил я.

— Не дождетесь… — прохрипел он. — Зябко малость.

— Это даже хорошо, — отозвался я. — Значит, температура не зашкаливает. Сейчас согреем.

Я достал кружку, налил горячий куриный бульон из чугунка, что мы вчера для него сварганили, и подул, чтобы остудить.

— Пей понемногу, — поднес к его губам.

Он сделал пару глотков, поморщился, но выпил почти половину.

— Вкусно… — выдавил, закрывая глаза.

— Вот и славно, — сказал я. — Значит, жить будешь.

Я еще раз проверил пульс, посмотрел, как грудная клетка двигается при дыхании.

— Ладно, — подытожил я. — Сейчас главное — тебя не застудить, и каждые пару часов по чуть-чуть теплое пить. И чтобы на боку, где рана, не лежал, по возможности.

— Все понял, — моргнул Алексей. — Если будете давать горячее питье, то я согласный.

Едва выбрался из