Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

серьезное. И те, у кого рыльце в пушку, никак не хотят, чтобы правда всплыла. Вот и результат, сам видишь, — я прошелся взглядом по дверям, темным окнам, печи. — С атаманом, как Афанасьев прибудет, переговорим, можешь быть покоен. Он у вас казак справный, с умом, все поймет. Но если сейчас рассказать, мы его как бы против официальной власти и закона поставим. Дожидаться Андрея Палыча надо. Дожидаться, Михалыч, понимаешь? Да и слово я ему дал, что помогу человеку его.

Мысленно представил, как сюда войдут жандармы, где встанут, что увидят первым делом.

— Ладно, — сказал я. — Будем менять правила игры.

— Это как?

— Во-первых, никто, кроме нас двоих, не должен знать, что Лагутин у тебя лежит. Ни бабы, ни случайные постояльцы. Поэтому сегодня никого больше не принимай.

— А если кто приедет. Хотя на ночь никого почитай и не бывает?

— Скажешь, что клопов травишь, — пожал я плечами. — Думается, не захочет народ в комнате с отравой ночевать, объедет десятой дорогой. Да и правда ночь уже, думается зря по этому вопросу переживаем.

Степан ухмыльнулся криво.

— А, во-вторых, — продолжил я, — надо придумать такое место, куда и сам черт не догадается заглянуть, если вдруг с обыском придут.

Я посмотрел на печь. Потом — на подполье: люк возле стены, прикрытый половиком.

— У тебя погреб сухой?

— Сухой, — кивнул Степан. — Там картошка да соленья.

— Отлично, — сказал я. — Значит, будем делать Лагутину «Ласточкино гнездо» там, — усмехнулся краем губ.

— Шутки шутками, — зевнул Степан, — но ночь уж на дворе. Ты бы отдохнул, Гриш.

— Отдохнем, когда во двор жандармы вломятся, — буркнул я. — Раз уж про погреб молвил, тянуть нельзя. Завтра может быть поздно.

Степан Михалыч скривился.

— Пошли, — махнул я. — Сначала погреб покажи.

В сенях пахнуло сыростью. Отодвинули половик, подняли скрипучий люк.

Из темной дыры дохнуло прохладой. Запах картошки, капусты, лука.

— Ну, не пещера Али-Бабы, — пробормотал я. — Но пойдет для сельской местности.

Степан опустился первым по приставной лестнице.

Я — за ним, подсвечивая керосиновой лампой.

Погреб оказался небольшим, но чистым. По стенам — дощатые полки, на них ряды горшков, кадушки, мешки.

— Вон там, справа, место есть, — показал Степан. — Можем пару мешков убрать, да доску настелить. Есть у меня подходящие в сарае, и пилить не надо будет.

— Мало, — покачал я головой. — Ему лежать придется не час и не два. Надо, чтоб и не мерз. Тюфяк лучше из соломы под него, да и одеял пару.

Мы еще минут десять переставляли мешки, освобождая угол. Сдвинули кадку с капустой, старый ящик с морковью, вытащили наверх, в сени.

Потом Степан принес широкие доски. Их постелили в углу, поперек кирпичного выступа.

— Лежанка, конечно, не господская, — хмыкнул я. — Но лучше, чем на голой земле. Сверху еще тюфяк положим.

— Одеяла дам, — сразу откликнулся Степан.

— Давай одно потеплее, а одно полегче, — добавил я. — Нам нужно, чтобы он не вспотел и не замерз. Прохладно здесь все-таки, для раненого худо, особенно если жар начнется. Но выхода нет, почитай.

Я осмотрелся еще раз. Низкий потолок, маленькие отдушины под самым перекрытием — воздух хотя бы немного ходит.

— Сойдет, — выдохнул я наконец. — Вот тебе и «Ласточкино гнездо».

— Спать хочешь? — спросил Степан, глядя мне в глаза.

— Хочу, — честно сказал я. — Но сначала Лагутина перетащим. И все следы в горнице уберем.

Алексей лежал так же, как мы его оставили. Только дыхание стало глубже, ровнее.

— Лагутин, — тронул я его за плечо. — Алексей, очнись.

Он застонал, шевельнулся, открыл один глаз.

— Опять… резать будешь? — хрипло поинтересовался он.

— Нет, — усмехнулся я. — На этот раз только перевозка. Надо тебя в укромное место спрятать, пока сюда друзья твои закадычные не явились.

— Куда… еще? — спросил он, пытаясь приподнять голову.

— В погреб, — честно сказал я. — «Ласточкино гнездо» приготовили, все как ты и просил.

Он даже попытался ухмыльнуться, но вышло криво.

— Похоже, выбора нет, — пробормотал Алексей.

— Вот и добре, — подытожил я. — Степан, бери за плечи болезного. Только аккуратнее, шов свежий. Я ноги буду придерживать.

Поднимать его было тяжело. Надо было держать так, чтобы рана не открылась.

— Раз, два, взяли, — скомандовал я.

Алексей застонал, но зубы стиснул. Пару раз дыхание сбивалось — тогда я останавливался и ждал, пока Алексей придет в себя.

— Еще немного, — ворчал я. — Терпи.

До сеней дотащили кое-как. Люк в погреб уже был открыт, лестница поставлена.

— Михалыч, ты вниз первым, — велел я. — Встанешь, руки приготовь. Я тебе его спускать буду. Только смотри, не урони.

— Да не уроню я, не баба на сносях, чай, — проворчал Степан и спустился.

Я, стоя на коленях, удерживал Лагутина за плечи. Он выдохнул сквозь зубы:

— Ну ты и изувер, казак…

— Ежели не понравилось, потом жалобу в канцелярию напишешь, — отозвался я. — А теперь давай, пошел.

Мы понемногу спустили его вниз, Степан подхватил. Потом и я сам слез по лестнице.

На досках разместился тюфяк, набитый свежей соломой. Уложили Алексея на эту лежанку, сверху набросили одеяло.

— Ноги прикрой, — сказал я, — а грудь пусть дышит. Тут и так прохладно.

Он смотрел в потолок мутным взглядом.

— Спасибо… — прошептал он. — Если выживу, Гриша, не забуду.

— Куда ты денешься, Лагутин, — отмахнулся я.

Лицо у него уже чуть порозовело, но боль никуда не делась. Он дернулся, еще раз застонал — и отключился, провалившись в сон. Я на всякий случай потрогал шею, проверяя пульс. Он был ровный, хоть и учащенный.

— Жив, — сказал я тихо.

— Давай, Михалыч, немного осталось, — добавил я.

Минут двадцать мы с ним носились между залом, комнатой и сенями. Старые окровавленные повязки скинули в печь — скоро они сгорят вместе с мусором. Пол протерли горячей водой с золой. Я сам работал тряпкой, чтобы пятен не осталось и запах не стоял.

— Вон, в углу еще, — показал я. — Если жандарм глазастый попадется — может и прицепиться.

— Да чтоб им… — буркнул Степан, но