Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

переохлаждение — не шутки. Грудную горячку вмиг подхватить можно. А после нее, думаю, и сам ведаешь, что бывает, — я кивнул на детей. — Остальное подождет. До станицы доберешься, казаков соберешь — и вытащите телегу уже завтра поутру.

Савелий сжал губы, но спорить не стал.

Я отошел к Звездочке, на ходу прикидывая, что еще могу дать им в дорогу, чтобы дети по пути не померзли. Не так уж и много до станицы ехать, но ветер мерзкий, холодный, с гор дует. Одеяла, что у них, пусть забирают. У меня в сундуке еще одно старое, которое я у Семеныча в усадьбе Жирновского прихватил. Его на тряпки оставлял, но сейчас и оно сойдет.

* * *

Мы вместе с Савелием стали рассаживать детей. Настю и Федю посадили на одну лошадку, замотав поплотнее одеялом.

— Настя, — сказал я. — Федя впереди тебя поедет, держи его, да и за гриву сама держись. До станицы доберетесь.

— Держись крепче, богатырь, — сказал я Феде. — Приключения ваши еще не кончились.

Тот даже попытался ухмыльнуться. На вторую лошадь сел Савелий. Я помог ему поднять Ваню. Слабость у парня была после купания в ледяной воде, вот батя его и будет держать, чтобы не сверзился по дороге.

Я налил в две кружки остатки чая из чайника и дал им напиться горяченького на дорожку.

— Все, — я выпрямился. — Трогай, Савелий.

Савелий вздохнул, посмотрел на меня:

— Спаси Христос, Григорий… — он неторопливо перекрестился. — Ты уж как вернешься в станицу из Пятигорска, про нас не забывай. В гости ждать станем.

Я на секунду замер.

— Добре, Савелий, — хмыкнул я. — Даст Бог, скоро возвернусь.

Он впервые за все это время чуть улыбнулся.

— Езжай потихоньку. Как подъедете к дому — сразу всех в тепло. В печку дров побольше, растирания, горячее питье. Понял?

— Понял, — серьезно ответил Савелий. — Благодарствую.

— Савелий! — остановил я его. — Подумал тут, лучше езжай на наш двор. Проси деда Игната Ерофеевича, чтобы баню затопил. Только не шибко горячо. Надо, чтобы дети равномерно прогрелись. Объясни, что случилось, — он сразу поймет, что надо. Должно помочь.

— Благодарствую, Гриша, — ответил казак, поклонился и тронул в сторону станицы.

Настя обернулась в седле и помахала мне рукой. Федя тоже махнул, но осторожно, будто боялся отпустить одеяло и свалиться. Ваня только голову приподнял и коротко кивнул — и этого было достаточно.

Когда их фигуры скрылись за поворотом, я вернулся к костру. Раскидал угли, оставшийся хворост сложил в стороне — вдруг еще кому службу сослужит.

Звездочка и Ласточка стояли чуть поодаль, терпеливо меня дожидаясь. Я быстро оседлал Ласточку, проверил подпругу.

— Ну что, девка, — похлопал я лошадку по шее. — Пошли на Пятигорск. Там нас, похоже, тоже дел невпроворот ждет.

Она фыркнула и дернула ухом. Я оглянулся на реку. Там, где мы недавно барахтались, теперь было тихо, казалось, что и течение стало не таким бурным. Потерял я, конечно, часа три, не меньше. Но это сущая ерунда по сравнению со спасенными детьми.

— А время наверстаем, — пробормотал я и перевел коней на рысь.

К вечеру совсем погода испортилась. Моросил мелкий противный дождь, который настроения в пути не добавлял. Я сверху накинул на себя одеяло, но оно промокло очень быстро.

Сырость и холод пробирали так, будто только что вылез из этой речушки, когда Ваньку вытаскивал на берег.

— Красота, курорты Краснодарского края, твою дивизию, — буркнул я себе под нос. — Кавказ, мечта поэта.

Последние версты шли почти в полной темноте. Тучи закрыли даже редкие звезды, и луна толком света не давала. Пришлось остановиться, спрыгнуть на землю и вытащить из сундука керосиновую лампу. Зажег и подвесил на луку седла. Теперь хотя бы дорогу под ногами видно, а не одну черную кашу.

Звездочка и Ласточка шли осторожно, выбирая места, где поменьше грязи. На подъемах пыхтели, фыркали, но в целом держались молодцом.

Погода была такая, что останавливаться на ночевку совсем не хотелось. Сырой промозглый ветер с гор вмиг выстудил бы до костей, пока костер разведешь. Да и сидеть одному под дождем, когда в нескольких верстах нормальное человеческое жилье, особой романтики не прибавляет. Поэтому добраться решил во что бы то ни стало.

Я свернул с дороги правее, к знакомому проселку. Лампа качнулась на седле, выхватывая из темноты серые кусты и редкие заборы. Начинался Пятигорск, а мне нужен был постоялый двор моего знакомого. Хотя какого знакомого — летом только и познакомились.

Летом здесь пыль столбом стояла, кузова подвод грохотали, бабы у ворот семечки лузгали. Теперь та же улица встречала нас грязью и редким светом в окнах.

— Еще чуть-чуть, Звездочка, — сказал я кобыле. — Скоро к людям выйдем. И к горячему борщу, если Господь смилуется.

При одном воспоминании желудок недовольно заурчал. Летом Степан Михалыч дивным борщом потчевал, что я потом еще неделю вспоминал: наваристый, с чесночком, с салом, да сметана сверху такой горкой, что ложка стояла.

Я аж фыркнул, отгоняя слюну.

— Во, нашел, о чем думать, — проворчал я. — Добраться бы сначала до Степана Михалыча по такой дороге.

Дорога стала более накатанной. Впереди показались первые ограды станицы Горячеводской. Дома темнели вдоль улицы.

Редкие окна светились тусклым, желтым светом. Лай собак потянулся нам навстречу — сначала издалека, потом ближе. Кто-то крикнул, хлопнула калитка, но быстро все стихло.

Я повернул в знакомый переулок, где стоял постоялый двор Степана Михалыча.

Здесь я летом останавливался, дорогу хорошо помню. Лампа выхватила из темноты знакомые очертания забора: косой штакетник, старая вишня у ворот.

Только вот…

Я подъехал ближе и уже потянулся стукнуть в ворота, как те сами дернулись. Щель приоткрылась, и в нее уставился ствол двустволки.

За ним — знакомый, но уставший до неузнаваемости глаз Степана Михалыча.

— Тише, казак, — хрипло сказал он. — Назовись, чьих будешь… да побыстрее.

Голос у него был такой, будто он не спал давно и еще в нем чувствовалась тревога.

Глава 15

Ласточкино гнездо

Я смотрел на ствол ружья, направленный мне в грудь. Знакомый ствол — двустволка Степана Михалыча. Только по весне да осени он ей больше по уткам да зайцам щелкал, а не в гостей целил.

— Тише, казак, — донеслось из-за ворот. — Назовись, чьих будешь,