Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

Голос хриплый, уставший. И нервный — чего за ним раньше не водилось.

— Да своих я, своих, — нарочно не торопясь ответил ему. — Григорий Прохоров. Тот самый, что у тебя летом борщ хлебал. Степан Михалыч, ты ружье убери, а то беда приключиться может.

За воротами наступила короткая пауза. Потом — ругательство вполголоса, щелчок курка, и ствол ушел в сторону. Щель в воротах расширилась. В темноте появился знакомый силуэт.

— Господи Боже мой… — выдохнул хозяин, вглядываясь. — Гришка… живой, значит.

— Есть такое дело, — кивнул я. — Коли не пальнешь ненароком, и дальше такой красивый останусь. Отворяй уже, ради Бога, промок я тут, как собака.

Створки ворот нехотя поползли в стороны. Я подтолкнул Звездочку, и мы въехали во двор.

Он встретил нас какой-то тревожной тишиной. Не слышно ни храпа лошадей, ни стука ведер, ни привычной ругани казачек у колодца, что припоминаю по летнему времени. Только ветер шуршит по углам, да где-то в конюшне коротко фыркнула лошадь. В светелке горел тусклый желтый свет. Занавеска дернулась, будто кто-то спрятался при виде гостя.

— Степан Михалыч, здрав будь, — я спрыгнул с седла. — Это у тебя постоялый двор или оборону крепости держишь?

— И тебе поздорову, Гриша. Время нынче такое, — буркнул хозяин, оглядывая улицу, и поспешно прикрыл ворота. — Вот приходится беречься.

Я заметил, что ружье он из рук не выпускает. Только ствол опустил ниже.

— Что у тебя тут за военный стан? — я хлопнул по шее Звездочку, успокаивая. Она нервно переступала, мотала головой. — В прошлый раз у тебя мир да благодать была. Разве что бабы лаялись, да постояльцы порой чудили.

Степан дернул плечом.

— Эх… — тихо сказал он и махнул рукой. — Заходи, озяб, чай. Там и расскажу.

— Это я с радостью, — кивнул я. — Но сначала сказывай, что стряслось. Вид у тебя, будто на казнь ведут.

Он помолчал, переводя взгляд с меня на ворота, потом на темное окно конюшни. Ружье перекатилось у него в руках.

— Нехорошее дело, Григорий… — наконец выдавил он. — К атаману с ним не могу пойти. И тебя, как ни странно, касается.

— Это как это? — прищурился я. — У станичников, коли беда, весь люд собирается. Ты ж сам летом мне в уши дул, что «один за всех».

— Оно так… — Степан криво усмехнулся. — Да только тут, коль к нашим пойду, меня же первого и повяжут. Гость у меня не простой.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд тяжелый, усталый.

— И, Гриня, гость-то этот именно по твою душу явился.

Я, услышав его слова, только и смог, что рот открыть.

— Это как это — по мою душу? — выдавил я. — Я ж вроде никому пока на горло не наступал.

— Пошли, — отмахнулся Степан Михалыч. — Не на дворе языком молоть.

Он спрятал ружье за спину, но так, чтобы в любой момент подхватить, и пошел по грязи к крыльцу, оборачиваясь и поглядывая на ворота.

Я Звездочку с Ласточкой отвел к конюшне, на ходу бросив:

— Коней моих к своим поставь, ладно? Овса не жалей, они сегодня отработали за семерых.

— Поставим, — кивнул он. — Сейчас Прошку позову…

Он зашел в помещение и крикнул:

— Прошка! Подымайся, коней обиходить надо!

Через пару минут выскочил парнишка, практически моего возраста. Он схватил кружку со стола, сделал пару глотков и помчался к конюшне.

Внутри небольшого зала, где обычно обедали постояльцы, горела лампа, чадя фитилем. За столом никого, лавки пустые.

— Проходи, садись, — Степан показал на лавку. — Сейчас чай налью. Есть будешь?

— А то, кишка кишке бьет по башке, — не задумываясь, выпалил я.

Михалыч только крякнул. Потом хохотнул и почесал затылок:

— По башке его бьет… — пробормотал он и скрылся на кухне.

Быстро принес большую миску еще теплых щей, два куска хлеба, а потом две чашки горячего чаю.

— Давай, Степан Михалыч, рассказывай, — сказал я, налегая на щи. — Кто ко мне тут явился?

— Днем, к обеду, пришел ко мне гость, — начал он. — Кровью залит, околесицу какую-то несет. Не знаю, как сам сумел дорогу найти.

— Что сказал-то?

Степан провел ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Сказал, мол, в пути худо стало, нужен пригляд и покой на день-другой. И что он Григория Прохорова дожидается по делу очень важному, секретному. Вот, — он кивнул на меня и поднял палец вверх.

— Во дает… Надо поглядеть, кто таков, — фыркнул я, пока, не понимая, в чем дело.

— А мне-то откуда знать? — вспыхнул Степан. — Ты ж по Ставрополям шатаешься, у тебя там связи со штабом были. Мало ли, кого ты где послал. Да и здесь, в станице, бают, вы с Волынскими отличились недавно. Ну я-то тебя знаю, дурного от тебя не видел, вот и решил на свою голову схоронить этого бедолагу. А вдруг и правда что-то очень важное.

Я вздохнул:

— И что дальше, Степан Михалыч, не томи, — спросил я.

— Дальше положили его в дальней горнице. Шибко просил никого к нему не пускать, только тебя, коли объявишься. И чтоб, если кто спросит, отвечать, мол, не было никого.

Степан помолчал.

— А через пару часов явились жандармы.

Вот так всегда. Не успел войти — уже начинается веселая жизнь.

— Много их было? — спросил я.

— Трое. Да еще один в штатском рядом мордой кривил. Спрашивали, не останавливался ли у меня проезжий поручик такой-то, — он назвал фамилию, но я ее не запомнил, — или человек на него похожий.

— И что ты им?

— А что я? — развел руками Степан. — Сказал, что люди бывают разные, туда-сюда ездят. Один был, да задержался ненадолго, поел и уехал.

Михалыч скривился.

— Они по двору прошлись, в конюшню заглянули, хотели по комнатам пройтись. Да я сказал, что раз досмотр, то только через атамана Клюева. Это все-таки станица, и правила здесь наши станичные. Они только поморщились да ушли, — Степан пожал плечами.

Я невольно усмехнулся. Картина рисовалась очень знакомая, хоть время и другое.

— И что теперь?

— А теперь по станице слух кто-то пустил, — Степан понизил голос. — Будто в Горячеводской скрывается важный