Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

— Смотри внимательней, Петр, — тихо бросил Солодов, заглядывая в темноту конюшни.

Мы вернулись в общий зал. Солнце уже хорошо освещало помещение. Пустые лавки, столы, миски на полке. Самый обычный постоялый двор.

— Здесь постояльцы кормятся? — спросил ротмистр.

— Ага, — кивнул Степан.

— Посмотрим, — Солодов обошел помещение, даже в буфет свой нос засунул.

Дальше они поднялись по лестнице к комнатам. Я шел сзади, стараясь не отсвечивать.

— Тут кто? — спросил Кочубей, когда Степан остановился у первой двери.

— Тут сейчас пусто, — ответил хозяин. — Нынче у меня только один постоялец.

Он кивнул на меня:

— Вот вьюнош Григорий Прохоров из Волынской остановился.

— Можете заглянуть, — сказал я спокойно.

— Порядок, — сказал ротмистр Гаврилов, оглядев мою комнатушку. — Как у вас с прочими комнатами, Степан Михайлович?

— Пусты, говорил же, — буркнул тот. — Смотрите, коли на слово не верите.

Заглянули и туда. Даже Солодов тут ни за что зацепиться не смог, только пальцем по подоконнику провел, посмотрел на пыль.

— Ни-че-го, — протянул штатский разочарованно и стал выходить на улицу.

Люк в погреб был у стены в сенях, прикрыт половиком. Сверху Степан с утра еще поставил бочонок с капустой, рядом — пару мешков с картошкой. Солодов внимательно обвел взглядом сени, видимо разглядев самый край люка. И перевел вопросительный взгляд на хозяина постоялого двора.

— В подполе припасы, — уныло сказал Михалыч. — Картошка да соленья. Хотите — гляньте, я вам и кочан в дорогу дам. — Попытался пошутить, но вышло так себе.

Солодов скривился.

— Так-так-так… — тихо проговорил коллежский асессор.

Пальто его чуть качнулось, когда он наклонился к люку. Я почувствовал, как у меня в горле пересохло. Клюев тоже напрягся: это было видно по тому, как он чуть развернул плечи.

И в этот момент со двора крикнул Гаврилов:

— Господин ротмистр! Тут следы копыт свежие!

Кочубей дернулся, обернулся на голос:

— Какие еще следы?

— К воротам подходили, — отозвался Гаврилов, появляясь в дверях. — Не наши. Будто ночью кто-то заезжал.

— Такая дорога! К нам со всей округи заезжают, — не выдержал Степан. — Я ж постоялый двор держу.

— Разберемся, — отмахнулся ротмистр. — Пойдем, Петр, покажешь.

Он уже шагнул к выходу. Солодов задержался на миг, провел пальцами по краю люка, потом выпрямился и направился следом.

— Ну что, Степан Михайлович, — бросил он на ходу, — пока никаких претензий к вам нет, сигнал, увы, не подтвердился. — Уголки губ у него чуть дрогнули. — Но, поверьте, мы его все равно найдем.

Следы, что Гаврилов нашел у ворот, и вправду оказались ночными. Я сам глянул — точно, копыта Звездочки да Ласточки.

«Вот чудо-то, — хмыкнул я про себя. — И как они сразу их пропустили… Но Гаврилов вовремя влез, красавчик».

Гости еще с четверть часа что-то обсуждали во дворе и, наконец, удалились. Кочубей попрощался по уставу, сухо. Клюев на прощание только кивнул, глянул на меня многозначительно да бровью повел — мол, потом разговор будет.

Солодов уходил последним. На пороге задержался, оглянулся, словно запоминая постоялый двор, и в конце перевел на меня неприятный взгляд. Потом все-таки вышел за ворота.

— Ну и денек, — выдохнул Степан и опустился на лавку.

— Рано расслабляться, Михалыч, — покачал я головой. — Пойдем, глянем Лагутина. Ты за дверью, на стреме постой: если что — знак подашь.

Степан кивнул и вошел в сени. Я отодвинул бочонок с капустой, мешки с картошкой и поднял люк. Стал спускаться в прохладный погреб.

Поставил лампу на полку и огляделся. Лагутин лежал на лежанке. Лицо бледное, вспотевшее. Глаза закрыты, дыхание частое, но ровное.

Я присел рядом, приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Горячий, зараза. Благо до настоящего жара не дошло — организм усиленно борется.

— Алексей, — позвал я негромко. — Завтрак по расписанию.

Он шевельнулся, приоткрыл глаза.

— Живой? — уточнил я.

— Вроде да… — прохрипел он. — Что… там?

— Там твои друзья наведывались, — отмахнулся я. — Но пока минуло, слава Богу.

Я достал и налил из глиняного горшка в кружку горячего куриного бульона. Степан с утра курицу пожертвовал — за что ему отдельное спасибо.

— Пей понемногу, — предупредил я. — Не торопись.

Поднял ему голову, стал по чуть-чуть вливать бульон. Алексей пару раз закашлялся, но большую часть все же проглотил. Щеки чуть порозовели.

— Бок покажи, — сказал я, отставляя кружку.

Он скривился. Я аккуратно приподнял одеяло, пальцами прощупал повязку.

Теплая, конечно, но промокнуть не успела, кровь не проступает. Слегка надавил вокруг шва, следя за его лицом.

— Болит?

— Терпимо, — выдохнул он. — Хуже бывало…

— Вот и славно.

Я прислушался к дыханию. В груди не хрипит, лишнего свиста нет. Значит, легкое не пробило, обошлось.

«Отек пойдет, — отметил про себя. — Но, если не занесем еще грязи и не дадим переохладиться, выкарабкается. Антибиотиков нет, вся надежда на выносливый организм Лагутина и самогон Михалыча».

— Слушай сюда, Алексей, — сказал я уже вслух. — Завтра должен Афанасьев объявиться, там с ним уже решать будем, как дальше быть.

Он вяло кивнул и закрыл веки. Я поправил одеяло, чтобы не поддувало, проверил, как ноги лежат, чтобы кровь нормально ходила, и поднялся наверх.

Люк прикрыл, мешки и бочонок мы с Михалычем вернули на место.

— Ну?

— Держится, — ответил я. — Температура есть, но не критичная. Рана, кажись, чистая, кровотечения нет. Вроде все вчера по уму сделал. Худо, что в погребе, но пока некуда деваться.

— Слава Богу, — перекрестился Степан. — Чай будешь?

— Благодарствую, Степан Михалыч, пока не буду, поспать хочу, — зевнул я. — Я ж всего пару часов прикорнуть успел. Если что — буди.

— Добре, ступай, Гриша, — кивнул он.

До своей комнатушки добрел почти на автомате. Сбросил сапоги, рухнул на жесткую постель. Уставший подростковый организм долго уговаривать не пришлось — вырубился моментально.

В этот раз мне наконец удалось поспать по-человечески. Когда открыл глаза, был уже разгар дня. Я нащупал на тумбочке свои хронометры. Стрелки показывали третий час пополудни.

— Вот это да… — пробормотал я. — Целых пять часов даванул.

Поднялся, размял спину, пару раз присел. Ополоснул лицо студеной водой из рукомойника, привел себя в порядок.