Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

— Веселая компания, — буркнул я.

— Вот чтобы понять, какой вред государству Рубанский наносит, Лагутина и ввели в его дом, — продолжил он. — Официально — остроумный офицер, хороший наездник, приятный собеседник. Вокруг таких домов всегда вьются молодые да удалые: бал, охота, карты, сплетни. А неофициально — он был моими глазами и ушами.

Он чуть подался вперед.

— Алексей должен был вытащить одно: прямые подтверждения, — сказал Андрей Павлович. — Не слухи и догадки, а бумаги. Переписку. Расписки. Свидетельства встреч. Фамилии тех, кто переводит золото в оружие. Имена посредников. Все, что связывает Рубанского с иностранцами, а возможно, и с такими же предателями, как он, по типу Жирновского.

— И что, успел? — спросил я.

— Частично, — вздохнул Афанасьев. — По последним донесениям, он вышел на двух доверенных управляющих. Один ведал поставками на казармы, второй — складами вдоль линии. Параллельно Алексей собирал слухи, отмечал, кто и когда бывает у графа, с кем тот запирается у себя в кабинете.

Он поморщился.

— Похоже, кто-то в доме графа понял, что «удалой офицер» слишком много замечает, — сказал он. — Схему поменяли. В одну ночь кое-кто исчез, кое-кому «случайно» прострелили голову на охоте. А Алексею прилетела пуля в бок.

— То есть подстрелили его люди Рубанского? — уточнил я.

— Да, — коротко ответил Андрей Павлович. — Алексей должен был выйти на меня совсем в другом месте и в другое время. Встречу планировали на стороне. Но видно, пришлось уходить как смог. Хорошо еще, до Михалыча дополз. Я, когда тебя в Пятигорск вызывал, тогда еще и не знал, что все так закрутится. А теперь планы ко псу под хвост.

Он перевел взгляд на дверь, будто видел сейчас не стенку, а весь двор.

— Степану я скажу только одно, — тихо добавил он. — Что у него на дворе временно скрывается человек, который служит не мне, а государю.

Я молча покрутил в руках обломанный огарок свечи.

— Вы понимаете, что Солодов знает много? — спросил я. — Он землю носом роет. Если еще раз придут с бумажкой, от погреба его уже не отвлечешь. В тот раз чудом пронесло.

— Понимаю, — отозвался Афанасьев. — Солодов — как раз человек Рубанского. Ай… — он махнул рукой. — У этого осьминога в каждом ведомстве люди прикормленные.

Уголок губ дернулся презрительно.

— И что дальше? — спросил я. — Мы тут Лагутина в погребе держим. Жандармы круги наматывают. Ваш граф по салонам шастает, словно ни при делах.

— Дальше… — протянул он и посмотрел на меня уже совсем пристально. — Дальше нам с тобой придется решить, насколько глубоко ты в это дело полезешь, Григорий.

Он сел, откинулся, но сразу выпрямился, будто у него вместо спины доска.

— Я тебе приказывать права не имею, — тихо сказал он. — Да даже если бы ты сейчас реестровым был — все равно мне не подчинялся бы. А тебе еще и четырнадцати нет. И слово свое, в Георгиевске данное, сдержал, как настоящий мужчина. За это тебе низкий поклон, да и при случае отблагодарю. Но дальше дороги расходятся. Есть несколько путей.

Он поднял ладонь.

— Первый — самый простой, — перечислял Афанасьев. — Ты передаешь мне все, что знаешь. Помогаешь сегодня ночью вывезти Алексея в другое место. На этом твое участие заканчивается. Живешь дальше, как и раньше. Станица, семья… забот у вас в Волынской и без меня хватает.

Он помолчал.

— Второй путь, — продолжил он, — ты остаешься для меня не просто проводником и человеком, который умеет думать, стрелять и изо всяких передряг выбираться. Ты становишься связным между Волынской, Клюевым и мной. Тогда ты уже не просто казачий сын. Ты входишь в это дело. Со всеми вытекающими.

Штабс-капитан задумался.

— И ты понимаешь, Гриша, — добавил он, — что супостаты в этом деле бывают не только по ту сторону кавказского хребта. Иногда они куда ближе. Гораздо ближе.

Глава 18

Между долгом и судьбой

Я всерьез задумался над предложением Афанасьева. Дело он измыслил не простое — работать на него по-настоящему. Интересно, как он это себе представляет? Даже поняв за последнее время, что я по возможностям на голову превосхожу по умениям сверстников, в глазах окружающих я все равно останусь мальчишкой. Может, ему как раз это и нужно — тихий карманный головорез. Подумать о таком стоит серьезно.

У Андрея Палыча в Питере есть серьезный покровитель, и работает он, судя по всему, не на свой карман, а на государство. По духу мне это близко: в прошлой жизни я только и делал, что служил, пока не списали по ранению. И здесь, выбирая путь, другого для себя тоже не вижу. Род Прохоровых, насколько успел узнать, уже не первый век стоит на защите интересов государства.

Одно знаю точно — в политику лезть не хочу ни при каких обстоятельствах. Впрочем, что мне сейчас загадывать: четырнадцать стукнет только летом 1861 года, до полноценной службы еще как до Парижа раком. Пока я условно свободен, кроме обязательств перед своими, могу приносить реальную пользу и без чина. И про Жирновского забывать нельзя. Раз уж эта тварь каким-то образом связана с хозяином жизни Рубанским, пройти мимо не получится ни при каком раскладе.

Недавно граф шустро удирал из своей усадьбы, но что помешает ему летом 1861-го снова объявиться в своих пенатах и начать новую игру? Не верится, что он про меня забыл. Его отлаженная схема посыпалась именно тогда, когда в нее влез один казачонок. Я это понимаю — значит, и граф не дурак, тоже сложит два и два. Дойдет — и он непременно начнет искать способ меня убрать.

Так что выбор вроде бы есть, но, по сути, его нет. Либо меня рано или поздно подловит и грохнет Жирновский, либо я его. В правосудие верится слабо: явное участие в покушении на офицера секретной части этому козлу уже сошло с рук. И дальше заступников наверху у него хватит. Значит, сработает только полная зачистка.

Я потянул с ответом, потом все же перевел на него взгляд и спросил:

— Андрей Павлович, а вас со службы усилиями графа не погонят? Помнится, вы о таком варианте в Георгиевске думали.

— Так уже пробовали,