Гасконец. Том 3. Москва - Петр Алмазный

Царь сидел на стуле, задумчиво поглаживая аккуратную бороду. Посмотрев мне в глаза, он спросил:

— Я бы хотел, чтобы вы покинули мои земли.

Я был готов к этому.

— Если прикажете, государь, я немедленно соберу людей. Но, надеюсь, вы позволите мне объясниться.

— Алмаз видел, что вы сделали. Как тут можно оправдаться? Даже если оправдаетесь передо мной, что скажете Богу, когда он спросит вас «почти убил помазанника моего?».

— Шведы протестанты, — пожал плечами я. — Может ли власть протестантского короля идти от Бога?

— Мы не во Франции, — отрезал Алексей Михайлович. — Я не собираюсь устраивать диспут.

— Как скажете, — я поклонился. — Когда мне забрать моих людей? Прямо сейчас?

— Решили не искать оправданий?

— Вы не дали мне разрешения объясниться.

Алексей Михайлович сжал губы. Он слыл справедливым царём, и был добрым человеком. Добрые люди бывают двух типов: со стержнем и без него. Алексей Михайлович принадлежал к первому типу. Такие добряки могут стать самыми лучшими и надёжными друзьями, если ты следуешь одному правилу. Никогда на них не давишь и не пытаешься этой добротой пользоваться. Дав царю пространство для мысли, я добился того, чего хотел. Внутренняя жажда справедливости Алексея Михайловича вступила в борьбу с вековыми предрассудками о божественном помазании королей на престол. Ну и со страхом, что я как-нибудь и самого Алексея Михайловича попытаюсь пристрелить.

Царь вздохнул и сказал:

— Объясните свой поступок, шевалье.

— Король Швеции — это угроза всей Европе. Он не хочет вернуть своё, как вы. Даже вернуть то, что по каким-то причинам принадлежало его предкам, как Ян Казимир. Он просто хочет захватить всё, до чего дотянется.

— Расширить свои владения, мечта любого правителя. И благо для его народа.

— Мудрый правитель, благо для народа. А не голодный волк, которому лишь бы что сцапать, и можно даже не кусать. Во сколько войн Швеция уже вступила? Сколько развязала и развяжет? Алексей Михайлович, такие люди как Карл Густав и его дядя не по воле Божьей становятся королями. Но по воле Божьей, гибнут на поле боя.

Алмаз усмехнулся. Алексей Михайлович строго посмотрел на него, потом тоже улыбнулся. Покачал головой.

— Об этом никто не должен знать больше. Ни одна живая душа.

— Дозволите ли вы сообщить о случившемся моему Королю? — вежливо спросил я. Алексей Михайлович покачал головой.

— Дайте мне слово дворянин, что не сделаете этого. Алмаз говорит, во Франции это куда важнее любой клятвы, — сказал он.

— А если не дадите, как бы мне ни было больно, я прикажу вас удавить, — грустно продолжил Алмаз.

Алексей Михайлович тяжело вздохнул, но никак не опроверг слов главы Посольского приказа. Я мог только грустно улыбнуться.

— Что ж, благодарю за честность. Даю слово дворянина, что не расскажу об этом больше никому.

— Тогда, вы всё ещё желанный гость для меня, — царь кивнул. — И благодарю за всё, что вы сделали в этой битве, шевалье.

Я снова поклонился. Переговоры прошли куда удачнее, чем я сам ожидал.

* * *

После битвы русские с поляками брататься не стали. К сожалению. Две армии разошлись почти на пару километров друг от друга. Алексей Михайлович и Ян II Казимир должны были встретиться на нейтральной земле, но уже завтра. Мы начали готовиться к отдыху. Догнать отступающих к Риге шведов мы бы всё равно успели. К тому же, их парламентёры скоро должны были прибыть сами. Попросить вернуть тело их короля.

Однако, прежде чем явились шведы, в лагерь вернулся Анри д’Арамитц. Он умудрился где-то заработать себе новый шрам, на этот раз на лбу. Шрам шёл над бровью, к виску, и скорее всего, мушкетёру чуть не снесли череп саблей. Поскольку шрам был уже не самым свежим, рану он получил явно не в этом сражении.

Я подскочил к Анри и обнял его. Гугенот грустно улыбнулся.

— Рад, что мы успели вовремя, Шарль, — сказал он.

— Кто тебя так? — спросил я, указывая на шрам.

Мушкетёр вздохнул и покачал головой.

— Да как кто… воевода Мазовецкий.

— Тогда пойдём к нашим и всё расскажешь, — улыбнулся я, но Анри вдруг меня остановил.

— Нет, послушай. Я бы хотел обсудить кое-что с тобой наедине.

— Боже. Что-то связано с унией или союзом? — спросил я.

Наконец-то Анри тихо рассмеялся.

— Нет, Шарль. Я хочу поговорить с тобой, как с братом по вере.

— Я не думаю, что я прям настоящий гугенот, Анри. Ты в этом куда мудрее меня.

— И тем не менее, старый друг. Мне больше не с кем обсудить один деликатный вопрос.

Я кивнул и вместе мы отошли с недавно освободившемуся столу. На нём играли в зернь — те же кости, только кости для этой игры красили в разные цвета. Но наступил вечер, и игроки разошлись к большим кострам, устраиваясь спать. Алексей Михайлович запретил солдатам праздновать. Никто не мог знать, что выкинут шведы или даже наши новые союзники поляки.

Мы уселись за стол. Вокруг почти никого не было, но гугеноту всё равно требовалось время, чтобы начать. Прошла минута или две, прежде чем д’Арамитц наконец заговорил.

— Дело в Эльжбете, — сказал мушкетёр.

— Мог бы и догадаться, — усмехнулся я.

— Мы встретились, потому что её отец отправился вместе с войском польского короля. Дважды гуляли вместе, когда армия останавливалась. На третий раз, воевода нас выследил.

— И схватился за саблю?

— А я за шпагу, но не мог же я убить будущего тестя?

— Похвальная рассудительность, — улыбнулся я.

Тогда мушкетёр смерил меня своим самым холодным и убийственным взглядом, из всего его арсенала. Я, кажется, даже успел соскучиться по этой ледяной маске Анри д’Арамитца. Но подавив новую улыбку, я сказал:

— Извини, друг. Продолжай.

— Я пропустил удар, Эльжбета закричала. Тогда мы отложили оружие. Воевода подумал обо мне невесть что, и обвинил в том, что я хочу опозорить его единственную отраду. Я… я сказал, что хочу на ней жениться.

— Ты молодец, — серьёзно ответил я.

— Шарль, они католики! — повысил голос Анри и ударил кулаком по столу. Я кивнул.

— Согласен, католики и есть. Но я принял вашу веру, когда женился на Анне и…

— Эльжбета и её отец