Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

Я лежал и слушал тишину.

Это была тишина покоя. Редкая, драгоценная субстанция, которую я не ощущал, кажется, с самого момента своего попадания в этот век. В печи ещё теплились угли, иногда тихонько щёлкая, словно переговариваясь о чем-то своем, огненном. Снаружи, за толстыми бревенчатыми стенами, мир ещё спал, отходя от вчерашнего безумия, вина и жареного мяса.

Я повернул голову.

Аня спала.

Она лежала на боку, уткнувшись носом в моё плечо, укрытая медвежьей шкурой почти с головой. Только макушка торчала, да разметавшиеся по белому льну тёмные волосы.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня проворачивается какой-то огромный, ржавый механизм, вставая наконец на нужное место. Шестеренки сошлись.

Вчера я объявил её своей. Громко, на весь мир, стоя на броне пыхтящего чудовища. Объявил невестой. По законам жанра — и по законам этого времени — мы должны были бы бежать под венец прямо сейчас. Пока горячо. Пока Демидов не передумал, пока народ пьян и добр.

Свадьба.

Я представил это. Сейчас, в феврале. Снег, перемешанный с угольной пылью. Холодный храм, где изо рта идёт пар. Пьяные гости, которые будут орать похабные частушки, пытаясь перекричать ветер. А потом — снова работа. Снова ватники, снова грязь, снова бессонные ночи у котлов, потому что весна близко, а с ней распутица, вода и новые авралы.

Нет.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, приподнялся на локте.

Она заслуживала большего.

Эта женщина, которая лезла в самое пекло, которая держала штурвал четырехтонного монстра, которая не побоялась бросить вызов собственной семье и всей империи ради меня… Она не заслуживала быстрой, скомканной церемонии «между первой и второй плавкой».

Я не хотел тащить её к алтарю по грязи. Я не хотел, чтобы её свадебное платье посерело от сажи через пять минут после выхода из церкви. Я не хотел, чтобы наша первая брачная ночь (официальная, я имею в виду) прошла под аккомпанемент срочных докладов Степана о нехватке гвоздей.

Она пошевелилась, вздохнула глубоко и сладко, и открыла глаза.

Сначала в них был туман сна. Потом — осознание, где она и с кем. И, наконец, тёплая, мягкая улыбка, от которой у меня внутри что-то сладко екнуло.

— Доброе утро, — прошептала она. Голос был хрипловатым со сна.

— Доброе, — я протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Кожа была тёплой и нежной. — Как ты?

Она потянулась, как довольная кошка, выгибая спину.

— Живая. И счастливая. Кажется, я проспала целую вечность. Который час?

— Рано. Архип ещё даже горн не раздувал. Спят все. Похмелье — страшная сила, Аня.

Она тихо рассмеялась, придвигаясь ко мне ближе, ища тепла. Я обнял её, чувствуя, как её тело доверчиво прижимается к моему.

Минуту мы лежали молча, наслаждаясь этим покоем. Но мысль, которая крутилась у меня в голове, требовала озвучки. Я не умел долго держать камень за пазухой, даже если это был драгоценный камень.

— Аня, — начал я, глядя в потолок, где плясали редкие отсветы от печи. — Нам надо поговорить.

Она напряглась. Я почувствовал это физически — её мышцы затвердели под моей рукой. Женщины всегда чувствуют интонацию «нам надо серьезно поговорить» лучше любого сейсмографа.

— О чём? — спросила она осторожно, приподнимаясь и заглядывая мне в лицо. В её глазах мелькнула тень тревоги. — Демидов? Или… ты жалеешь? О вчерашнем?

Я поспешно сел, беря её лицо в свои ладони.

— Дурочка. Глупая, гениальная моя женщина. Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше. В другой жизни.

Она выдохнула, но тревога не ушла до конца.

— Тогда что? Твой голос… у тебя такой голос, будто ты собрался объявлять войну Англии.

— Хуже. Я про свадьбу.

Она удивленно моргнула.

— Про свадьбу? Но… мы же решили. Дядя подписал бумаги. Благословил…

— Вот именно, — перебил я мягко. — Все ждут свадьбу. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Чтобы гульнуть, поплясать и забыть. Как галочку поставить в ведомости: «Женился. Приступить к выполнению супружеских обязанностей».

Я замолчал, подбирая слова. Как объяснить ей, женщине девятнадцатого века, где статус замужней дамы — это главная защита, что я хочу устроить церемонию в более удачное время? Как сказать это, не обидев, не заставив думать, что я даю заднюю?

— Аня, посмотри в окно, — я кивнул на серый квадрат света. — Там февраль. Там снег, холод и работа. Мы только-только выдохнули. У нас впереди запуск радиосети. У нас вагранка требует перекладки. У нас «Ерофеич» ждёт модернизации подвески — ты сама говорила про торсионы.

Она смотрела на меня, не перебивая. Внимательно, изучающе. Её ум, острый инженерный ум, уже начал обрабатывать информацию.

— Я не хочу делать это на бегу, — продолжил я, сжимая её ладони. — Я не хочу, стоять перед алтарем и думать о том, что у нас уголь заканчивается или заклепки не подвезли. Это не таинство будет, а летучка производственная.

Я вздохнул.

— Давай подождем. До лета. Или до ранней осени. Когда дороги просохнут. Когда мы наладим все процессы так, чтобы они работали как часы, без нашего ежеминутного надзора. Когда мы построим дорогу. Когда я смогу выписать тебе из Екатеринбурга, а то и из самой Москвы, портниху с шелками, а не заставлять тебя перешивать старые платья при свете лучины.

Я замолчал, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочитать реакцию. Обиделась? Решила, что я ищу предлог, чтобы соскочить? В этом веке долгие помолвки часто заканчивались ничем, и она это знала лучше меня.

Анна молчала. Она медленно высвободила одну руку, провела ладонью по моей щеке, по трёхдневной щетине. Её взгляд стал серьезным, глубоким. Туман сна окончательно рассеялся.

— Ты боишься распутицы, Воронов? — тихо спросила она.

— Я боюсь испортить тебе праздник, — честно ответил я. — У тебя украли прошлую жизнь, Аня. Балы, музыку, свет. Я не хочу, чтобы наша свадьба выглядела как пьянка в рабочем бараке. Я хочу… я хочу дать тебе солнце. Цветы. И покой. Хотя бы на один день. Чтобы мы были королем и королевой, а не прорабом и его помощницей.

Уголки её губ дрогнули, и она улыбнулась. Не кокетливо, а мудро. Так улыбаются женщины, которые понимают своих мужчин лучше, чем те понимают сами себя.

— Знаешь, о чем я подумала, когда проснулась? — спросила она.

—