Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

Он выпучил глаза, словно сам не верил в то, что говорит.

— Не воруют, Петрович! Представляешь? Привыкли к дисциплине. Поняли, что честно работать выгоднее, чем потом с волчьим билетом в тайге замерзать. Золото на весы кладут — грамм в грамм. Сами друг за другом смотрят. Артель, одно слово!

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тёплая волна. Не от вина. От осознания того, что всё было не зря. Мы перековали людей. Из забитого, вороватого быдла, готового удавить за медный грош, они превратились в команду. В братство.

— Это лучшая новость за сегодня, Степан, — серьёзно сказал я. — Налей себе ещё. Заслужил.

— Слушаюсь! — гаркнул писарь и, приплясывая, удалился в сторону бочонка.

Я повернул голову. Рядом сидела Аня.

Она весь вечер была тихой, словно оглушённой всем происходящим. Но эта тишина была не пустой. Она была наэлектризованной. Я чувствовал её плечо, прижатое к моему. Чувствовал тепло её бедра даже через плотную ткань платья.

Она держала свой бокал двумя руками, словно грелась, и смотрела на огонь костра. В отсветах пламени её профиль казался высеченным из античного мрамора, но оживленным каким-то внутренним, пульсирующим светом.

Я накрыл её руку своей.

Она вздрогнула и повернулась ко мне. Глаза у неё были темные, бездонные, с расширенными зрачками. В них плескалось что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Смесь усталости, облегчения и… голода. Не того, что утоляют едой.

— Устала? — тихо спросил я, наклоняясь к её уху.

— Нет, — одними губами ответила она. — Просто… всё еще не верю. Что мы здесь. Что мы…

— Поверь, — я сжал её пальцы. — Это всё реально. И запах дыма, и пьяный Архип, и… мы.

Игнат, сидевший напротив и с мрачной сосредоточенностью обгладывающий кусок мяса, вдруг поднял голову. Перехватил мой взгляд, обращенный на Аню. Усмехнулся в усы, хитро прищурился, потом демонстративно громко зевнул и толкнул локтем сидящего рядом Фому.

— Что-то меня в сон клонит, братцы. Пойду-ка я посты проверю, да и на боковую.

— Так рано же… — начал было Фома, но получил ощутимый пинок под столом и тут же заткнулся. — А, ну да! Спать охота — мочи нет! Всем спокойной ночи!

Народ за столом начал понимающе переглядываться и потихоньку рассасываться. Тактичность моих головорезов меня порой поражала.

— Идем? — спросил я Аню.

Она кивнула и встала.

Мы шли через гудящий лагерь к нашей избе. К новому, добротному срубу, который мужики поставили для меня ещё месяц назад, но в который я толком так и не заезжал, ночуя в конторе, через стенку от Ани.

Войдя внутрь, я захлопнул тяжелую дубовую дверь и задвинул засов.

Звуки праздника сразу стали глухими, далекими, словно из другого мира. Здесь пахло сушеной травой, свежим деревом и теплом от натопленной печи.

Аня стояла посреди горницы, спиной ко мне. Она медленно стягивала с рук перчатки. Каждый её жест был тягучим, плавным, словно мы оба находились под водой.

Я подошел сзади. Обнял её за плечи, уткнулся лицом в её волосы. Они пахли дымом костра и какими-то тонкими, едва уловимыми духами — наверное, единственное, что осталось у неё от прошлой жизни.

— Вот мы и дома, — тихо сказал я.

Она потянулась ко мне, и наши губы встретились.

Это был не тот поцелуй на броне вездехода — публичный, торжествующий. Нет. Это было столкновение двух планет. Взрыв сверхновой в замкнутом пространстве бревенчатой избы.

Мы пили друг друга, как умирающие от жажды в пустыне.

Мои руки скользнули по её спине, сжимая ткань платья, притягивая её ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Я хотел вплавиться в неё, раствориться, стать единым целым, чтобы больше никогда, ни на секунду не отпускать.

— Андрей… — выдохнула она, отрываясь от моих губ, хватая ртом воздух. — Господи, Андрей…

Её пальцы лихорадочно расстегивали пуговицы моего кафтана. Путали петли, рвали ткань. Дворянская выдержка, светские манеры — всё это слетело с неё, как шелуха, сгорев в пламени момента. Осталась только женщина. Живая, горячая, любящая.

Я подхватил её на руки. Она была легкой, но в этой хрупкости скрывалась стальная пружина. Она обвила меня руками, прижимаясь всем телом, и я понес её к широкой кровати, застеленной грубым льняным бельем и шкурами.

Мы упали на кровать, не размыкая объятий.

Одежда летела на пол. Корсеты, юбки, рубахи — всё это было лишним, мешающим барьером между нашей кожей.

Когда мои ладони коснулись её обнаженного тела, меня словно током ударило. Она была такой нежной, такой бархатной на ощупь, что мои грубые, мозолистые пальцы казались наждаком. Я боялся поцарапать её, причинить боль.

Мы любили друг друга неистово, жадно, отчаянно. Словно завтра мог наступить конец света. Словно за стенами избы всё ещё рыскали волки и наёмные убийцы.

Это была любовь на грани боли. Мы выплескивали всё напряжение, копившееся месяцами. Всю ту смертельную усталость, которую мы прятали за шутками и приказами. Все те невыплаканные слёзы и сдержанные крики.

В какой-то момент мир сжался до размеров этой кровати. Не было ни золота, ни Демидова, ни Империи, ни будущего, ни прошлого. Были только мы. Её дыхание, смешанное с моим.

— Люблю тебя, — простонал я, зарываясь лицом в её волосы. — Слышишь? Люблю больше жизни.

— Я знаю, — выдохнула она, глядя на меня затуманившимся взглядом.

* * *

…Позже, когда мы лежали в темноте, укрытые шкурой, Аня положила голову мне на грудь. Я гладил её по спине, чувствуя, как медленно успокаивается её дыхание.

— Знаешь, — тихо сказала она, водя пальцем по шраму на моем плече — старому, ещё из той жизни. — Я раньше думала, что дом — это место. Стены, крыша, рояль в гостиной.

Она помолчала, слушая стук моего сердца.

— А теперь я поняла. Дом — это не место. Дом — это когда ты обнимаешь меня. Вот так. И когда не страшно закрыть глаза.

Я поцеловал её в макушку.

— Спи, — прошептал я. — Теперь тебе никогда не будет страшно. Я обещаю.

Она вздохнула глубоко и спокойно, и через минуту я почувствовал, что она уснула.

* * *

Утро пришло не фанфарами и не грохотом парового молота, как это обычно бывало на прииске. Оно