Воровка памяти - Джоди Линн Андерсон

Она не сидела без дела, явно не из тех, кто плачет из-за утрат. Она сразу же привела в порядок мою комнату: расставила книги на полках и заменила мои заметки на стенах своими:

Ты замечательная.

Ты чудо.

Ты смешная, ты умная, ты смелая.

Она не знала усталости и всё свободное от забот обо мне, чтения или работы время посвящала творчеству. Рисовала всё, на чём останавливался её взгляд – океан, деревья, меня. Только она не изображала мир таким, каким он представлялся, – ей удавалось уловить нечто глубинное и сокрытое: надежду дерева, таинственность океана и то, что утрачено в его глубинах, печаль в моих глазах, когда я думала о брате. Она говорила, что, подобно поэзии и прозе, рисование – это путь к нахождению истины. «Один великий человек как-то сказал: «Творцы нужны, чтобы нарушать спокойствие». Это значит, что творчество заставляет людей дважды подумать о том, о чём они почти не задумывались».

Её глаза сияли умом и любопытством, и от неё было невозможно отвести взгляд.

Но так же часто она выглядела потерянной, испуганной и слабой и на целые дни могла погрузиться в меланхолию.

«Жизнь порой ломает что-то внутри тебя, – говорила она в такие моменты, – и это не всегда можно починить».

Под «жизнью» она подразумевала случившееся с моим братом.

Мы почти не говорили о Волке (мы решили так его называть, потому что она не успела дать ему имя), а когда речь о нём всё же заходила, её будто окутывало тяжёлое облако безнадёги. Воспоминания о нём были столь мучительны, что её разум не мог до конца их осознать и начинал ускользать, и мне приходилось отвлекать её разговором о чём-то ещё. Я думаю, больше всего её ранило то, что она не знала, как это исправить. Её попытки выстрелить из лука ни к чему не привели, и было очевидно, что её дни охоты на ведьм и надежды отправиться в океан к тому, кто её там ждёт, остались в прошлом. Не всё можно починить. И если честно, я даже этому радовалась, потому что хотела, чтобы она была в безопасности.

Оказалось, страховка – вещь ужасно скучная, но полезная. Пока мы теснили гостеприимных Бартли в их трейлере, наш дом постепенно восстанавливали. С окончанием ремонта мы вернулись в него вместе с призраками. Мама теперь могла их видеть, и они с Мокрым без остановки обсуждали старых и новых друзей и общих знакомых. Он плакал у неё на плече, горюя об Умелице Агате. У мамы был талант успокаивать призраков. Она старалась сделать их жизнь после смерти как можно ярче и веселее: шутила, говорила им комплименты, включала музыкальный проигрыватель, и вскоре наш дом заполонили танцующие в гостиной, смеющиеся на кухне и порхающие вверх-вниз по лестнице привидения со всей округи (учитывая их нематериальность, неудивительно, что слухи между ними распространялись с огромной скоростью).

Джерм приходила к нам в гости, но уже не так часто, как раньше. Порой она бывала дома у Биби, порой – у ДиКвана. И иногда я ходила с ней к ним. Не потому, что цеплялась за неё изо всех сил, а потому, что мне хотелось проверить, правда ли все люди меняются, даже я. Я старалась выбраться из своей скорлупы, и чем чаще я прилагала усилия, тем легче у меня это получалось. Я даже начала думать – хотя мне неприятно это признавать, – что Биби, в общем-то, ничего. И возможно, даже милая.

Наши отношения с Джерм не вернулись на тот уровень, на каком они были раньше, и меня это беспокоило. Но в то же время я старалась убедить себя, что перемены – это тоже хорошо. В конце концов, не всё можно вернуть так, как было.

Но я чувствовала, что Джерм что-то не давало покоя, точно так же как мне не давало покоя течение времени. Она постоянно искала что-то в газетах, вырезала статьи с хорошими новостями и клеила их на стену в своей комнате. Плохие заставляли её кусать губу и долго о чём-то размышлять. Не так просто смириться со знанием, что человек обладает куда большей силой, чем может подумать. Даже если этот человек – не охотница на ведьм, повёрнутая на мальчиках и мечтающая о самой обыкновенной жизни Джерм.

Отныне мы с мамой часто сидели днём на траве, наблюдая за тем, как распускаются весенние цветы, и греясь на солнышке, обдуваемые морским ветерком. И я знала, что порой мы обе думаем о Волке и о том, как это неправильно, что его нет с нами.

Иногда мы смеялись и болтали, а иногда мысли о Волке заставляли нас молчать. В такие моменты я часто смотрела на океан, чувствуя себя одновременно счастливой и встревоженной. Я могла лишь гадать, что с ним произошло, и это незнание не давало мне спать по ночам и лишало аппетита. Он мог быть где-то там – а может, и нет. Возможно, его давно уже нет в живых – но что, если это не так?

Мы обсуждали ведьм и всё, что маме удалось узнать. Почти обо всём мне уже было известно, но мама старательно избегала упоминать об одной из сцен, которые мне показал пастух облаков.

Лишь однажды она намекнула на это по пути домой с наших посиделок на траве:

– Если ты когда-нибудь соберёшься меня покинуть, Роузи, пожалуйста, не говори заранее. Не думаю, что я это вынесу, и я совершенно точно не смогу тебя отпустить.

Я тогда растерялась, не зная, что ответить. Я смутно понимала, о чём она, но не до конца, и больше на эту тему не говорила.

Дни шли своим чередом, полные маленьких побед, медленного исцеления, моментов безудержного счастья, тревоги и мучительного сожаления о том, что мы потеряли. Но я не находила себе места. Каждую ночь я смотрела на поднимающуюся по небосклону луну и всё думала, думала. И каждую ночь, особенно в новолуние, Эбб кружил по двору в дозоре. Мы не знали, когда, если вообще это случится, другие ведьмы придут за нами, и нам оставалось лишь надеяться, что они в итоге забудут о нас и переключатся на что-то более стоящее, чем маленькая девочка и её воображаемая синяя птица.

А затем одной тёмной ночью, когда Джерм спала в расстеленном на полу спальном мешке и во всём доме было тихо, я вдруг проснулась от некоего звука. Точнее, от отсутствия каких-либо звуков в моей комнате. Даже храпа Джерм не было слышно.

У меня мурашки побежали по