Белый царь - Илья Городчиков

— Готово, — сказал он, откладывая перо. — Первый договор между Мексикой и Россией. История запомнит этот день.

— История запомнит, что мы выбрали мир, — ответил я, протягивая руку.

Гарсия пожал её. Ладонь у него была сухая, твёрдая, как у человека, привыкшего к рукопожатиям, решающим судьбы. Полковник кивнул и, не прощаясь, направился к своим солдатам. Через полчаса колонна развернулась и ушла на юг, оставив за собой только пыль на дороге да притихший город.

Ночь мы провели в Лос-Анджелесе, но спать не пришлось. Виссенто собирал совет, раздавал указания, решал, кого из сторонников Мартинеса казнить, кого помиловать. Я сидел в углу, пил вино и смотрел, как рождается новая власть.

Мартинеса приговорили к расстрелу на рассвете. Я не стал вмешиваться — это было их право, их месть. Только попросил, чтобы казнь была быстрой и без мучений. Виссенто кивнул.

На рассвете, когда первые лучи тронули верхушки гор, мы вышли из города. Сорок казаков, пятнадцать солдат, Токеах с индейцами и я. Виссенто провожал нас у ворот, бледный после бессонной ночи, но довольный.

— Приезжайте с миром, — сказал он, пожимая мне руку. — Теперь вы здесь свои.

— Торгуйте честно, — ответил я. — И не давайте воли доносчикам.

Он усмехнулся и кивнул. Мы двинулись на север, вдоль знакомых троп, по которым ходили уже трижды. Отряд растянулся по узкой долине, всадники ехали шагом, лошади устали после недели в седле. Я думал о договоре, о золоте, о том, как теперь изменится жизнь колонии. Пятнадцать процентов мексиканцам — это много, но это плата за спокойствие. Зато теперь у нас есть легальный статус, признанный соседями. Англичанам будет сложнее давить на Мехико, требуя выдать «пиратов».

Мы ехали уже третий час, когда впереди показались знакомые холмы, за которыми лежала наша долина. Ещё день — и мы будем дома.

Первым насторожился Токеах. Индеец, шедший в голове отряда, вдруг остановил лошадь и замер, прислушиваясь. Я поднял руку, останавливая колонну.

— Что там?

— Запах, — коротко ответил он. — Плохой запах.

Мы двинулись дальше, но теперь медленно, держа руки на оружии. Запах становился сильнее с каждым шагом — сладковатый, тошнотворный, знакомый каждому, кто нюхал порох и кровь.

Запах смерти.

Они лежали за поворотом тропы, в небольшой ложбине, где мы обычно останавливались на привал. Семь человек. Все — американцы из того самого каравана, который мы пропустили к океану. Мужчины, женщины, двое детей.

Все мёртвые.

Я спрыгнул с коня, подошёл ближе. Тела уже начали разлагаться на жаре, лица почернели, глаза выклевали птицы. Но следы пыток были видны даже сквозь смерть. Связанные руки, перерезанные глотки, содранная кожа на головах.

Скальпы.

Сокол выругался, перекрестился. Кто-то из казаков отвернулся, не в силах смотреть. Рогов, бледный как полотно, сжал зубы так, что желваки заходили под кожей.

Я обошёл место побоища, считая, запоминая. Фургоны сожжены, вещи разграблены, оружие исчезло. Трупы лежали кругом — их явно пытали, прежде чем убить. Допрашивали.

Посередине, воткнутое в землю, торчало копьё. Древко было расписано чёрными и красными полосами, а на навершии болталось ожерелье из скальпов. Семь штук — по числу убитых.

— Шошоны, — тихо сказал Токеах, подходя ближе. — Их метка. Воины Чёрного Волка.

— Откуда знаешь?

— Я видел такие в горах. Они оставляют это, когда хотят сказать: земля наша, чужие не ходят.

Я смотрел на копьё, на скальпы, на мёртвые тела. Американцы, которых я пропустил. Которым дал проводников. Которых, по сути, отправил на смерть, потому что не знал, что за хребтом уже ждут.

— Почему они не тронули наших? — спросил Рогов. — Финн с индейцами где?

— Финн ушёл с ними только до побережья, — ответил я. — Он должен был вернуться другой тропой. Может, успел. А может…

Я не договорил. Вариант, что Финн тоже мёртв, висел в воздухе, но никто не решался произнести его вслух.

— Хоронить будем? — спросил Сокол.

— Некогда. — Я оглянулся на своих людей. — Заберём документы, если остались, и всё, что может пригодиться. Тела… оставим. Шошоны должны знать, что мы их видели.

— Зачем? — Рогов нахмурился.

— Затем, что это вызов. Они не просто убили — они оставили знак. Хотят, чтобы мы пришли. — Я посмотрел на горы, на восток, где за перевалами лежала земля Чёрного Волка. — И мы придём. Но не сейчас.

Мы собрали всё, что можно было забрать: несколько уцелевших сумок, обгоревшие бумаги, пару колёс, которые ещё могли пригодиться в кузне. Токеах снял копьё, осмотрел, покачал головой.

— Это предупреждение, — сказал он. — Они говорят: не ходите за хребет. Там наша охота.

— А мы пойдём, — ответил я. — Но сначала похороним своих. И подготовимся.

Я в последний раз оглядел место побоища. Семь могил, которые мы не выкопали. Семь душ, которые ушли в никуда, потому что я не угадал, не предусмотрел, не успел.

— В седла, — скомандовал я. — Уходим.

Отряд тронулся, оставляя за спиной запах смерти и торчащее из земли копьё с ожерельем из скальпов. Я ехал последним, сжимая поводья так, что кости хрустели.

Впереди ждала колония. Ждало золото. Ждали новые союзники и новые враги. А за хребтом, в горах, Чёрный Волк точил ножи и ждал ответа. Он его получит. Но сначала мы должны быть готовы.

К вечеру следующего дня мы вошли в Русскую Гавань. Люди высыпали на стены, кричали, махали шапками. Они не знали, что мы везём с собой не только победу, но и новую войну.

Луков встретил меня у ворот. Глаза его расширились, когда он увидел моё лицо.

— Что случилось?

— Потом, — отрезал я. — Собирай совет. Через час.

Я прошёл в дом, бросил на стол мешок с договором, сел в кресло и закрыл глаза. Перед глазами стояли семь мёртвых тел, содранные скальпы и чёрно-красное копьё, вонзённое в землю как знак того, что война только начинается.

Час спустя мы сидели за столом. Луков, Обручев, Марков, Рогов, Токеах. Я развернул перед ними договор, дал прочесть. Потом рассказал про американцев.

— Шошоны, — сказал Токеах, когда я закончил. — Чёрный Волк — старый вождь. Он не любит белых. Говорят, его жена и дети погибли от рук испанцев много лет назад. Теперь он воюет