Белый царь - Илья Городчиков

— Своих? — переспросил я, глядя на метиса. — У Альвареса есть люди?

Тот кивнул, поняв, что запираться бесполезно.

— Два десятка. Пастухи, охранники. Но они наёмники, за деньги пойдут за кого угодно.

Я сунул письмо в карман. Метис смотрел на меня, ожидая приговора.

— Отпустите? — спросил он с надеждой.

— Нет. Посидишь пока у нас. Если всё будет хорошо — уйдёшь. Если нет… — Я не договорил, но он понял.

— Я не дурак, сеньор. Буду сидеть тихо.

Сокол увёл пленного. А я уже думал, как использовать эту ниточку. Мартинес зовёт Альвареса на подмогу. Значит, у самого силы тают. Или он просто перестраховывается. В любом случае — слабина.

К вечеру второго дня Токеах вернулся сам. Без шума, без предупреждения — просто возник из темноты, когда я сидел у костра, перебирая карты.

— Три дороги перекрыты, — сказал он, садясь на корточки. — Две на юг, одна на восток. Мои люди видели, как из города выходили ещё двое. Одного взяли, второй ушёл в горы. За ним погнались, но ушёл — темнота.

— Кто?

— Не знаю. Метис, быстро бегает. Может, до Соноры доберётся, если повезёт.

Сонора. Мексиканская провинция к югу. Там стояли гарнизоны, там была регулярная армия, пусть и не самая боеспособная, но армия. Если Мартинес успел послать гонца туда, если там решат, что русские угрожают мексиканскому суверенитету…

— Догонят? — спросил я.

— Нет. Следы потеряли в горах. Но он шёл без воды, без еды. Может, не дойти.

— Может. А может, и дойти. — Я потёр лицо ладонями. Усталость наваливалась, но спать было нельзя. — Ладно. Токеах, возвращайся к людям. Усиль наблюдение. Если кто-то ещё пойдёт — брать живыми. Мне нужен язык, который говорит.

Индеец исчез так же бесшумно, как появился. Я остался один, глядя на угли, и думал о том, что время утекает сквозь пальцы быстрее, чем вода сквозь сито.

На третью ночь в лагерь привели ещё одного. Этот был не простой гонец — испанец, судя по выправке, бывший военный. Одет в поношенный мундир, но держался с достоинством. Сокол толкнул его в спину, заставив опуститься на колени передо мной, но в глазах пленного не было страха — только усталое презрение.

— Кто? — спросил я по-испански.

— Капитан Эрнандо де ла Крус, — ответил он чисто, без акцента. — Бывший офицер гарнизона Лос-Анджелеса. Ныне — никто.

— Кому служишь?

— Никому. Мартинес предложил мне место — я отказался. Он не воин, он убийца. Я шёл в Сонору, чтобы привести солдат и навести порядок. Ваши люди перехватили меня в горах. Если вы убьёте меня — сделаете одолжение Мартинесу.

Я смотрел на него. Лицо обветренное, морщины у глаз, руки в мозолях — не штабная крыса, полевой командир. Такие люди могли пригодиться.

— В Соноре есть войска?

— Три роты. Почти две сотни штыков. Командует полковник Гарсия, старый служака. Он не любит авантюристов вроде Мартинеса, но если ему доложат, что русские захватили город… — Де ла Крус пожал плечами. — Приказ есть приказ. Он пойдёт войной.

— И ты хотел привести его?

— Я хотел, чтобы в городе был порядок. Чтобы люди не резали друг друга из-за золота, которого ещё даже не нашли. — Он усмехнулся. — Глупо, да?

— Не глупее, чем лезть в горы без оружия и воды.

Я кивнул Соколу, тот убрал руку с рукояти ножа. Де ла Крус поднялся, отряхнул колени.

— Что теперь? — спросил он.

— Посидишь пока с нами. Мы люди гостеприимные, если зла нам не чинишь.

Капитан кивнул и отошёл к костру, где ему уже протягивали кружку с водой. Я смотрел ему вслед и думал: сколько ещё таких, кто не за Мартинеса, но и не за нас? Люди, которым нужен просто порядок. Если мы дадим им порядок — они будут с нами. Если нет — пойдут к тем, кто пообещает.

На четвёртый день вернулся Марков. Я отправил его в город ещё затемно, через тропы, которые показали индейцы. Он уходил оборванным метисом, с котомкой за плечами, и даже свои не сразу узнавали его в этой личине. Вернулся он усталый, злой, но в глазах горел холодный огонь.

— Есть контакты, — сказал он, падая на бревно у костра. — Трое. Пекарь Диего, его дом у северной стены. Торговец кожей Моралес — его лавка на главной площади. И аптекарь Перес, ты его помнишь, он помогал наших лечить.

— Помню. Старик с трясущимися руками.

— У него руки не трясутся, когда надо яду подсыпать, — усмехнулся Марков. — Он согласен помочь. Говорит, Мартинес разогнал городской совет, поставил своих людей. Альварес и Родригес сидят по домам под охраной — Мартинес им не доверяет, но и отпустить боится. Местные злы, хлеб кончается, мясо только по карточкам. Ещё неделя такой блокады — и они начнут выходить с вилами.

— А люди Мартинеса?

— Шестьдесят наёмников. Половина — мексиканцы, беглые каторжники, остальные — американцы и двое англичан. Вооружены хорошо, новыми ружьями. Дисциплина… — Марков скривился. — Какая там дисциплина. Пьют, насилуют, грабят дома тех, кто не заплатил. Местные их ненавидят, но боятся.

— Когда они могут созреть для бунта?

— Если мы ударим — поддержат. Если нет — будут сидеть тихо, пока Мартинес не перережет их всех. Им нужен знак. Выстрел. Кто-то, кто поведёт. Многие нас помнят, помнят о том, что мы город отбивали. Можем сыграть на их воспоминаниях. Нас должны будут поддержать.

Я поднялся, прошёлся по лагерю. Люди сидели у костров, чистили оружие, переговаривались вполголоса. Казаки, индейцы, солдаты Рогова — все ждали моего слова.

Виссенто сидел отдельно, закутавшись в одеяло, и смотрел на город. Я подошёл, сел рядом.

— Если начнём — сколько твоих людей внутри поднимутся?

Он повернулся ко мне. Глаза его лихорадочно блестели, но голос был твёрдым.

— Два десятка. Может, три. У них нет оружия, только ножи да дубинки. Но они знают улицы, знают, где спят наёмники, где стоят посты. Если мы ударим с двух сторон — город наш.

— А если не ударим?

— Тогда через неделю Мартинес перевешает всех, кто мне верил. И начнёт охоту на вас. У него есть карты, есть проводники. Он найдёт вашу колонию. И тогда война придёт к вам домой.

Я молчал, глядя на огни Лос-Анджелеса.