Белый царь - Илья Городчиков

Я посмотрел на восток, где солнце уже показалось из-за гор, заливая долину розовым светом.

— Будем воевать, — ответил я. — Но не так, как они ждут. Не лобовой атакой. Токеах, твои люди могут перекрыть дороги? Все, что ведут к городу с юга и востока?

— Могут. На это людей хватит.

— Хорошо. С этой минуты никто не входит в город и не выходит из него без нашего ведома. Перехватывать гонцов, брать языков, не давать им связи с внешним миром. Мы берём их в блокаду.

— А Виссенто? — спросил Матвей.

— Виссенто мы вытащим. Но не сегодня. Сегодня мы начнём охоту на тех, кто выйдет за стены. Мартинес думает, что мы ушли. Он не знает, что мы рядом. Это наше преимущество. Он будет ждать подмоги с юга, будет слать гонцов в Сонору, к своим людям в горах. А мы этих гонцов будем ловить. И слушать, что они скажут.

Я поднялся, отряхнул пыль с колен.

— Сокол, готовь людей. Разбиваем лагерь в трёх местах, чтобы нельзя было накрыть одним ударом. Сегодня же. Токеах — разведку по всем направлениям, особенно на южных тропах. Если кто-то пойдёт к Мартинесу с подмогой или с деньгами — перехватывать. Живыми, если можно. Мёртвыми, если нельзя.

— А ты? — спросил Сокол.

— А я пойду в город, — ответил я. — Не сегодня. Но скоро. Очень скоро.

На востоке вставало солнце, освещая холмы, ущелья и далёкие стены Лос-Анджелеса, где за красными знамёнами ждал своей участи Виссенто, где предатели делили шкуру неубитого медведя, где наёмники Мартинеса точили ножи в ожидании добычи. Золотая лихорадка начиналась. И она будет кровавой.

Глава 17

Мы закрепились на небольшом холме, рассматривая город через подзорные трубы. Нельзя было вваливаться в город, как в прошлый раз. Тогда мы едва пережили всё благодаря подошедшей роте, а теперь? Сомневаюсь, что теперь мы сможем сделать хоть что-то подобное, не потеряв при этом весь отряд. Перебьют при первой же возможности, а под пули выступать я как-то желанием особенно не горел. По мне, так лучше было постараться совершить пару диверсионных операций.

Свою идею я изложил Токеаху и Соколу. Эта парочка отлично подходила, чтобы организовать парочку «случайных» пожаров или коротких подрывов. Без мобилизации в Гавани я мог рассчитывать только на методы диверсионной борьбы.

Мой главный индеец быстро согласился на авантюрную задачу, сказав, что выполнит всё в одиночку. Дескать, чем больше людей, тем более они будут заметными, а он уже успел произвести разведку так, что знает каждый куст, каждую кочку, где можно спрятаться.

Я отдал приказ и приказал ждать, Токеах покинул нас поздним вечером. К тому времени лагерь мы превратили в полноценную огневую точку, выкопав несколько окопов и поставив позиции так, чтобы всегда можно было спрятаться от огня противника.

Дома в городе загорелись той же ночью. Сначала это было несколько скромных огоньков, медленно разгорающихся в разных частях города, но постепенно всё это превратилось в большие пожарища, заставляющие город проснуться. А индеец вернулся спокойным, едва ли не прогулочным шагом, показав мне выставленный большой палец, якобы всё выполнено.

Мы продолжили ждать, как тут из темноты вывалилась тёмная фигура. Стоявшие на передовых позициях бойцы сообщили о том, что кто-то трётся в подножье холма, и я лично прибыл на передовые окопы.

— Стоять! — рявкнул я дурным голосом на русском, жестом приказав остальным вскинуть оружие к плечу.

— Рыбин! — заорал он по-французски, выбрасывая вперёд пустые руки. — Не стреляйте, чёрт вас дери!

Бойцы вскинули карабины, но я уже узнал этот голос, хриплый, сорванный, но не сломленный. Матвей вынырнул из-за валуна первым, схватил мексиканца за шиворот и прижал к земле. Я подошёл, махнул рукой — отпусти.

— Жив, — выдохнул я, глядя в его осунувшееся лицо. — Как?

Виссенто сплюнул кровью на камни, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Подвал собственного дома. Мартинес держал меня там три недели. Кормил как собаку, бил для удовольствия. Сегодня его люди перепились в честь вашего прихода. Двое уснули, третий… — Он оскалился, показав щербину на месте выбитого зуба. — Третий уже не проснётся.

— Один ушёл из города?

— Через выгребную яму за конюшней. Не спрашивай, как я не задохнулся. — Он схватил мою руку, пальцы его были горячими, в лихорадке. — В городе хаос. Мартинес объявил, что перекроит всё: земли Альвареса и Родригеса отойдут его людям, церковь закроют, торговлю с русскими запретят. Местные трусят, но уже шепчутся. Если ударить сейчас — они могут повернуть штыки.

— Ударить нечем, — отрезал я. — У меня сорок человек против сотни.

Виссенто усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная, вымороженная ненависть.

— Значит, не штурмуй. Бери их голодом и страхом. Перекрой дороги. Ни одного мешка с зерном в город, ни одного быка. Через неделю они начнут жрать крыс. А когда начнут — мои люди внутри поднимут головы. У меня есть те, кто не продался. Ремесленники, мелкие торговцы, пастухи. Они ждут знака.

Я посмотрел на Токеаха. Индеец стоял молча, но я знал — он слышал каждое слово.

— Перекроешь дороги?

Токеах кивнул, лицо его осталось невозмутимым.

— Мои люди знают все тропы. За три дня никто не войдёт и не выйдет. Даже мышь не проскочит, если я скажу.

— Тогда говори.

Первые сутки прошли в тишине. Токеах растворился в предгорьях со своими следопытами, и только редкие дымы сигнальных костров на вершинах холмов говорили о том, что они ещё живы и держат невидимую сеть.

На второй день Сокол приволок первого гонца. Худой метис в рваном пончо, с кожаной сумкой через плечо, бился в руках солдат, как птица в силках. По лицу его расплывался лиловым пятном крупный синяк, видно, приложили его «ласково» при задержании.

— Кому вёз? — спросил я, когда его бросили к моим ногам.

Метис молчал, только зыркал по сторонам, ища пути к бегству. Я кивнул Соколу. Казак неспешно вытащил нож, погладил большим пальцем лезвие.

— Дону Альваресу, — выплюнул метис. — Письмо от Мартинеса.

— О чём?

— Не знаю. Я не читаю, я вожу.

Я разорвал пакет. Пара строк по-испански, торопливые каракули: «Альварес, собирай своих. Завтра ночью жду у восточных ворот. Если не придёшь — пеняй на себя. Твои