Белый царь - Илья Городчиков

Старатели ввалились во двор кузницы, где я их ждал. Старший, Егор Кожин, кряжистый мужик с обветренным до красноты лицом, скинул мешок к моим ногам. Мешок звякнул тяжело, увесисто — золото не спутаешь ни с чем другим.

— Павел Олегович, — Егор развязал тесёмки, и в утреннем свете блеснул жёлтый металл. Крупинки, самородки с ноготь, золотой песок — всего не меньше пуда. — За три недели намыли. Места там — золотое дно.

Я присел на корточки, запустил руку в мешок. Холодное, тяжёлое, мёртвое. И одновременно — самое живое, что есть в этом мире. Строчки отцовского наказа всплыли в памяти: «Золото, сын, это власть. Но власть, за которую убивают. Первым делом — не сколько нашёл, а кто ещё знает».

— Что тревожного? — спросил я, не оборачиваясь.

Кожин помялся. Мужик он был тёртый, сибирский, из бывших приписных, бежавший когда-то от заводских порядков. Пули его не пугали, медведей бивал в одиночку, но сейчас в голосе прорезалась та особенная осторожность, какая бывает у людей, встретивших не зверя — тайну.

— Следы, господин правитель. Чужие. Дня три назад наткнулись на становище у ручья, выше по течению от нашей стоянки. Кострище ещё тёплое — значит, ушли незадолго до нас. Окурки сигар, объедки, консервные банки. Американские, похоже. Людей не видели, но следы вели на юг. По обувке — мексиканцы или метисы. При них были лотки для промывки и пара мулов.

Я поднялся, отряхнул руки. За спиной уже стоял Луков, подошедший неслышно — сказывалась выучка.

— Сколько их?

— По следам — человек десять-пятнадцать. Ушли быстро, но не в панике. Сворачивали лагерь обстоятельно, мусор закапывали. Значит, знали, что могут вернуться. Или ждали кого-то.

— Оружие?

— Было. Винтовки. Не наши и не испанские. Длинноствольные, кентуккийского типа. Я такие у американских трапперов видел.

Я кивнул. Информация укладывалась в голове чёткими блоками: золото, чужие старатели, южное направление. Слухи просочатся. Если уже не просочились.

— Мешок в мою резиденцию, — приказал я подошедшему казаку. — Охрану удвоить. Кожин, отдыхайте. Завтра поговорим подробно, составите карту.

Старатели ушли, унося с собой запах пота, речной воды и того особого возбуждения, что всегда сопутствует большой находке. Я остался стоять во дворе, глядя на восточные холмы, где за перевалами лежали теперь не просто леса и реки, а наше будущее. И наша погибель, если не суметь им распорядиться.

Луков молча стоял рядом, тоже смотрел на холмы.

— Золото, — сказал он наконец. — Хорошо. И плохо.

— Именно.

Час спустя в моём доме собрался Совет. Луков сидел у стены, поигрывая табакеркой — нервный жест, который я за ним раньше не замечал. Обручев разложил на столе карты, делая пометки углём, но руки его чуть заметно дрожали — инженер понимал масштаб не меньше моего. Марков, вернувшийся из лазарета, выглядел усталым после бессонной ночи у постели раненых, но слушал внимательно. Отец Пётр, приглашённый по моей просьбе, молчал, поглаживая бороду — его индейская паства первой почувствует любые перемены в настроении колонии.

Я высыпал на стол горсть золота из мешка Кожина. Крупинки рассыпались по карте Калифорнии, смешиваясь с линиями рек и горных хребтов, отмечая собой примерное место находки — там, где на карте значился безымянный приток Сакраменто.

— Вот что мы имеем, — начал я без предисловий. — Золото есть. Много. Кожин принёс почти пуд за три недели. Это не россыпи, это жилы. Если поставить нормальную добычу, объёмы вырастут в десятки раз. Я сам видел породу — кварц с прожилками. Там можно ставить шахту.

Луков присвистнул, но промолчал. Обручев наклонился ближе к золоту, будто пытаясь разглядеть в нём цифры будущих отчётов.

— Проблема в том, что об этом уже знают другие, — продолжил я. — На ручье были чужие. Мексиканцы или метисы. У них были лотки, американские винтовки, и они ушли на юг, в сторону Лос-Анджелеса.

Тишина повисла тяжёлая, как мешок с песком. Даже отец Пётр, обычно сохранявший невозмутимость, нахмурился.

— Значит, скоро об этом будут знать все, — подал голос Луков. — Золото — это как кровь. За ним всегда идут хищники. Вопрос только — когда и сколько их будет.

— Именно. — Я обвёл взглядом присутствующих. — У нас три варианта. Первый — начать полноценную добычу прямо сейчас, застолбить участки, поставить охрану, привлечь людей из колонии. Второй — попытаться скрыть месторождение, зачистить следы, никого не пускать в тот район под любым предлогом. Третий — договариваться с мексиканцами о разделе сфер влияния, пока они не начали действовать сами.

Обручев покачал головой. Инженер мыслил системно, и его расчёты редко ошибались.

— Скрывать бесполезно. Слухи всё равно поползут. Люди Кожина — свои, проверенные, но они говорят с жёнами, с друзьями. А жёны — с соседями. Через месяц вся колония будет знать, что в горах есть золото. А через два — вся Калифорния. Даже если мы перекроем все тропы, золото само себя выдаст. Первый же самородок, попавший в чужие руки, станет приговором тайне.

— Значит, скрывать не вариант, — согласился я. — Остаётся добыча или договор.

— Договор с кем? — Луков усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — С Мексикой, где сейчас бардак? Где каждый второй дон считает себя королём, а каждый третий — президентом? Они нас просто кинут. Сначала возьмут золото, а потом пришлют солдат. Или не пришлют, но продадут информацию англичанам. Или американцам. У них нет единой власти, с которой можно говорить всерьёз.

— Не пришлют, — возразил я. — У них нет сил. Мексика только что родилась, у них внутренние разборки, армия существует только на бумаге. Но если мы не договоримся, они могут поддержать тех, кто захочет взять золото силой. Дать людей, оружие, прикрытие. А такие найдутся быстро. Особенно если в Лос-Анджелесе узнают.

Отец Пётр, до сих пор молчавший, поднял голову. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная интонация, какой он говорил о самых опасных вещах.

— А что скажут индейцы? Их земли, их реки. Мы берём золото — они видят. Они не глупы, понимают ценность жёлтого металла не хуже белых. Если мы не поделимся, если не объясним, они могут переметнуться к тем, кто пообещает больше. Или просто начнут войну. Токеах нам верен, но за ним ещё много родов, которые не крещены и не присягали.

— Токеах уже знает, — ответил я. —