Командор - Алла Белолипецкая

А как только последний жабо-нетопырь выметнулся в окно, начался отток наружу всей той земли, которая лежала уже возле выбитых окон тремя островерхими курганами, напоминавшими шлемы богатырей с картины Васнецова.

2

Николай и Лара стояли возле высаженного окна столовой — того, что было средним из трёх, — и беззастенчиво целовались. Самому Скрябину было без разницы, смотрят на них или нет другие участники отряда «Янус»; да и Ларису, надо полагать, это не волновало совершенно. Впрочем, у них нашлось бы очень веское оправдание: они целовались под звёздами! Тот земляной курган, в который щербатовский особняк чуть было не погрузился вместе с крышей, пропал минут через пять после того, как последний жабо-нетопырь улетел прочь. Равно как пропала и вся земля, нанесённая мелкими бесами в княжескую столовую. И, подойдя вплотную к окнам, они с Ларой увидели, как в безоблачном ночном небе сияют ослепительно яркие небесные светила второй половины августа.

Между тем Михаил Афанасьевич осмотрел ногу Скарятина, так и сидевшего на полу, и сообщил:

— Бегемот всё-таки не прокусил сапог!Никаких ран я не вижу.

Так что Николай и Лариса друг от друга всё-таки оторвались, разошлись на полшага и с улыбками облегчения посмотрели на Булгакова и на Якова Федоровича. То, что у полковника оказалась такая прочная обувь, являлось просто огромной удачей! Если бы Скарятин заработал демонский укус на той самой ноге, которая и так пострадала у него при ранении, дело для него вполне завершиться гангреной и ампутацией. «Повезло, — подумал Скрябин, — что Бегемот вцепился в него своими человеческими, а не звериными зубами!» И снова едва сдержал смешок, вспомнив, какое преображение случилось с двуликим демоном при виде других, не космических, звёзд: красных, нарисованных на бумаге и отраженных в зеркале.

Тут двойные двери столовой скрипнули, приоткрываясь. Возможно, князь Щербатов выбил-таки задвижку, когда стучал по ним кулаком. Но скорее — из вышибло потоком воздуха, который возник в тот момент, когда Бегемот исчез в венецианском стекле. И Николай услышал у себя за спиной девичий голос:

— Il a disparu?1

Он обернулся. Вопрос ему задала одна из Натальиных сестёр — княжна, чьего имени он даже не знал. А с нею рядом стояли, потрясённо взирая на разоренную столовую, и князь Григорий со своей супругой, и другие их дочери, и даже горничная, которую Скарятин тоже вытолкал давеча за дверь.

— Oui, Mademoiselle, — сказал Скрябин, — il — a disparu.2

«Но хотел бы я знать, — прибавил он мысленно, — исчезло оно только отсюда или из всей Москвы целиком?»

— Наши китайские вазы погибли! — Княгиня Анастасия Николаевна указала на фарфоровые черепки, валявшиеся возле камина, а потом прибавила, хихикнув, как девчонка: — Удачно вышло, что они были не из Поднебесной империи, а работы Мейсенской мануфактуры!

И тут вдруг Григорий Алексеевич Щербатов хлопнул себя по лбу:

— Ну, конечно! Теперь мне всё ясно! — И он перевёл взгляд на Николая: — Вы спрашивали меня, господин командор, в чем состояла разница между прежними рассказами Яши о его приключениях, и тем, что мы услышали этой ночью. Так вот: всё дело было в розах!

Скарятин при этих словах будущего тестя чуть на месте не подпрыгнул, и лицо его в очередной раз залила алая краска. Он с такой обидой глянул на князя, что, казалось, вот-вот промолвит: «Вы же обещали молчать!» И Скрябин поспешил прийти на помощь Григорию Алексеевичу — пока тот ненароком не выдал тайну жениха своей дочери.

— Я понял, — быстро сказал Николай. — Но, я думаю, дело было нев самих розах, а в тех ёмкостях, где они находились. Очевидно, в одной из цветочных ваз и спрятан тот предмет, о котором мы говорили. И отыскать его нам нужно будет всенепременно. Только это — не главная задача сейчас. Нам сперва потребуется уладить иное дело. И я очень рассчитывают, князь, что среди ваших друзей и знакомых найдутся люди, которым, как и всем нам, небезразлична судьба наследника российского престола.

3

В то самое время, когда венецианское зеркало князя Щербатова засосало в себя преобразившегося Бегемота, за много верст от Москвы, в столице империи — Санкт-Петербурге — пробудился от сна мужчина пятидесяти с хвостиком лет. Окончивший когда-то медицинский факультет Сорбонны, он много чему ещё успел выучиться за свою жизнь. И много где побывал, прежде чем очутиться здесь: в пасмурном городе на берегу Финского залива. А места, где доводилось ему прежде жить, порой совершенно не походили на Зимний дворец, возведённый зодчим Растрелли для российской императорской фамилии. Однако вышло так, что пробудившийся посреди ночи господин, носивший имя Франсуа Леблан, уже пять с лишним лет проживал в этом дворце бок о бок с императором — на правах его лейб-медика, как полагали все. Это место больше подходило для тех обстоятельств, в которых находился теперь государь Павел Первый, нежели сырой и промозглый Михайловский замок. Потому-то месье Леблан и добился, чтобы Павел Петрович перебрался, сюда, как только… Впрочем, даже про себя доктор-француз не желал называть определёнными словами то, что произошло тогда, в марте 1801 года. Да и в словах ли было дело?

Здесь, в Зимнем дворце, всё наилучшим отвечало требованиям новой жизни императора. За всей этой парадной пышностью и вычурностью, за шелковыми портьерами и беломраморными статуями, за мебелью карельской берёзы и тончайшей работы фарфором можно было бы спрятать что угодно. Месье Леблан не сомневался: прятать ему приходится именно что-то. Точнее, нечто — которое здешние простецы по-прежнему принимали за императора Павла.

Впрочем, всеобщее заблуждение было простительным. Внешне-то император ничуть не переменился с того памятного дня. Не переменился — ни на йоту. И, если после пяти прошедших лет подобная неизменчивость никому не бросалась в глаза, то иное дело будет, когда пройдёт пятнадцать или двадцать лет… И доктор Леблан поневоле вздрогнул, вообразив себе такую перспективу.

Когда он только приступал к реализации задуманного им плана — тогда, на рубеже столетий, — то полагал: ему хватит десяти лет, чтобы исполнить всё. То же самое он сказал и людям, в чьих интересах — якобы — он собирался действовать. И те, кто представлял Наполеона Бонапарта (в то время ещё не императора, а первого консула Французской республики), щедро снабдили его деньгами для исполнения обещанного. И, по сути дела, он своих попечителей не обманул. Он сказал им,