Высшее общество - Алекс Хай

— Изумительно, господин Сюй. Мы в точности повторим начертание в гравировке.

* * *

Финальная сборка началась вечером шестого дня, за день до расчётного времени сдачи проекта.

Вся команда собралась в главном зале мастерской. Усталые, с тёмными кругами под глазами, небритые, кое-кто в несвежих рубашках.

Холмский приладил скрытые платиновые петли и магнитный замок. Проверил раскрытие на пустом каркасе: половинки разошлись плавно, без щелчка, сошлись так же мягко.

Воронин начал монтировать чароитовые секции на серебряный каркас. Это была самая ответственная и долгая часть: каждую секцию нужно было посадить в свою ячейку и закрепить серебряными нитями, не сдвинув соседние и сохранив единство рисунка. Воронин работал медленно, по секции за раз, сверяясь со схемой Егорова. Сам Егоров стоял рядом и контролировал, чтобы прожилки сходились.

Секция за секцией, так прошло несколько часов. Нижняя половина, верхняя, полюсные секции. Спасённая двадцать седьмая встала точно — рисунок сошёлся, как и обещал Егоров.

Потом мастера прикрепили нефритовую подставку на трёх изящных ножках, контрастирующую с сиреневым чароитом ровно так, как мы задумывали. И, наконец, на золотую петельку внутри крышки повесили янтарную подвеску с пчелой.

И вот готовое яйцо лежало перед нами. Я первым взял его в руки, и в мастерской стало совсем тихо.

В собранном виде оно оказалось немного тяжелее, чем мне представлялось. Сперва холодное, оно начало постепенно теплеть от моих ладоней. Я мягко надавил пальцами в нужных точках, где Холмский спрятал механизм, и яйцо раскрылось.

Плавно и бесшумно две половинки разошлись на сто двадцать градусов — точно, как было задумано в чертежах. Сиреневая чароитовая скорлупа раскрылась, как бутон, и на фоне этой лиловой скорлупы на тонкой золотой цепочке парила застывшая в янтаре пчела.

Воронин крякнул что-то нечленораздельно-одобрительное. Егоров снял лупу и просто смотрел — долго, молча, как смотрят на дело своих рук, в которое вложили все силы. Холмский замер с открытым ртом. Гаврилов, обтачивавший подставку, тихо перекрестился.

Оно было прекрасно.

Не музейный шедевр на века — мы и не обещали шедевра. Но тёплая, живая вещь со смыслом, в которой не было ни одной фальшивой ноты. Вещь, в которую честно вложили неделю бессонных ночей, мастерство нескольких поколений и кусочек души.

Я закрыл яйцо — так же плавно, поставил на нефритовую подставку и достал телефон.

Климов снял трубку на втором гудке.

— Александр Васильевич?

— Николай Севастьянович. Подарок для матери его императорского величества готов.

На том конце повисла короткая пауза — я почти физически почувствовал, как помощник министра выдохнул с облегчением.

— Готово? — переспросил он. — Полностью?

— Полностью. Собрано, проверено, работает. Можете докладывать его сиятельству.

— Слава богу, — тихо сказал Климов. — Александр Васильевич, вы не представляете, как… Впрочем, неважно. Передача состоится завтра! Это будет отдельная церемония, перед самым отъездом делегации. Я пришлю время и протокол в течение часа.

— Будем готовы.

— Спасибо, Александр Васильевич. Будем на связи.

Я убрал телефон и обвёл взглядом измученные, но счастливые лица мастеров, чароитовую пыль на всех поверхностях, остывший кофе, пустые подносы…

Мы успели. Всё это было не зря. Впрочем, иначе и быть не могло.

— Господа, — сказал я. — На сегодня всё. По домам, спать. Кто уже не может ехать из-за разведённых мостов, оставайтесь у нас. Разместим вас в гостевых комнатах. А завтра поедем передавать яйцо в Зимний.

Мастера начали медленно расходиться, переговариваясь вполголоса и ещё находясь под впечатлением. Я остался один у стола, глядя на сиреневое яйцо с нефритовой подставкой.

Завтра всё решится. Завтра это яйцо будет держать в руках человек, чьё одобрение определит будущее нашего Дома на годы вперёд.

А пока бы выспаться. Хоть раз за неделю по-человечески, в кровати, а не в кресле.

Хотя, зная себя, я понимал: до утра я ещё раз десять спущусь проверить, на месте ли яйцо и не приснилось ли мне, что мы его доделали.

Глава 21

Я никогда не думал, что буду так нервничать из-за заказа.

За две жизни через мои руки прошли вещи, рядом с которыми чароитовый сувенир смотрелся как поделка из ремесленной лавки. Короны, диадемы, изделия, за которые шли войны и плелись интриги. И вот сейчас я сидел на заднем сиденье «Руссо-Балта», держал на коленях плоский лаковый футляр и ловил себя на том, что ужасно нервничал.

Штиль вёл машину молча, петляя по перекрытым переулкам. Центр Петербурга в эти дни напоминал крепость накануне осады: посты, ограждения, гвардия на каждом углу. Из-за делегации Поднебесной полгорода стояло на ушах, и нам пришлось ехать в объезд.

Я покосился на отца.

Василий сидел прямо, глядел в окно и в третий раз за дорогу проверял, застёгнут ли портфель с документами. Потом поправил запонку. Потом снова взялся за часы — щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, закрыл. Открыл. Закрыл.

— Папа, — сказал я. — Мы не опаздываем. У нас ещё целый час в запасе.

— Знаю, — отозвался он, не оборачиваясь. — Запасную цепочку взял?

— Взял.

— А переходное звено? К подвеске?

— И запасные крапаны, и полировочную салфетку, и лупу. Всё взял.

Он кивнул и снова уставился в окно.

Я смотрел на него и думал, что таким отца я видел нечасто. Василий Фридрихович за тридцать лет работы повидал всякое. Он принимал заказы у великих князей, разговаривал с министрами, не моргнув глазом, отказывал графам и баронам. Грандмастер девятого ранга, кавалер ордена Святой Анны первой степени, человек со стальным стержнем внутри. И вот сейчас он нервничал, как подмастерье перед первой аттестацией.

Впрочем, я его прекрасно понимал.

Дело было не в репутации Дома. Репутацию мы уже заработали, конкурс выиграли, дворянство получили. Дело было в другом.

Мы влезли в большую политику. Влезли не по своей воле — нас в неё втянули, но так уж вышло. Государь подарил «Жемчужину мудрости» императору Поднебесной. Император Поднебесной заказал подарок для своей матери. И теперь этот сиреневый камешек на нефритовой подставке был уже не просто изделием Дома Фаберже. Он стал частью международной дипломатии.

И если наше изделие разочарует гостя, последствия будут серьёзными не только для нашей семьи. Поэтому мы не имели права подвести своего государя.

«Руссо-Балт» свернул к Зимнему. Машина мягко въехала во внутренний двор и остановилась у служебного входа. Я увидел знакомую бледно-жёлтую стену, простые каменные ступени — никакого золота и парадного блеска. Вход не для гостей — для своих.

У дверей нас уже ждал Климов. Помощник министра двора выглядел так, словно тоже провёл