Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

красива. Когда она умерла, люди шептали, что Тия просто не выдержала ее красоты. Завидовала. Ты, кстати, чем-то на нее похожа. Только бледнее. – Он улыбнулся и провел рукой по бритой макушке. – Тия хотела забрать ее в Институт. Сделать шемант – певчей и ближайшей помощницей Супруги бога. Мать отказалась. Никто не знает, но, говорят, она сделала это не в самой мягкой форме. После этого царица велела бросить ее в темницу… а там ей просто перестали носить еду. Мы даже не попрощались. Только спустя пару недель нам вернули ее обезвоженное тело.

Я не сдержалась и положила ладонь ему на предплечье. Я знала, что простое «мне жаль» не подходило. Я знала, если бы кто-то сказал это мне, я бы только разозлилась.

– Как вы оказались в Институте? – спросила я вместо этого.

– Сатседжет знала нашу мать. Пришла к отцу, предложила ему работу: хорошее жалованье, еда. Он не сразу согласился – ему было очень тяжело пережить мамину смерть, хоть он и понимал, что там ей хорошо. Мы же с Хафрой уже на следующий день оказались у них. Брат больше никогда не занимался ле́карством.

Он посмотрел на мою руку и сжал ее.

– Слава богам, что мы там оказались. Все это было не зря. – Он говорил так, будто знал наверняка. Как будто в этом и заключалась вся суть его существования. – Смерть нашей мамы не напрасна. Если бы не она, возможно, ты бы утонула в той реке. А я верю, что тебя не просто так избрали боги. Грядет что-то великое.

Он верил в это – всем сердцем, каждым атомом своего тела. А мне вдруг стало страшно от того, насколько искренней была эта вера.

В ту ночь мне приснился брат.

Я держала Лоллиана за руку. Его пальцы были липкими от инжира, но он упрямо вцепился в мою ладонь, как будто боялся потеряться в собственном доме. Фебруариус, двадцать второй день. Мои последние Каристии. Слуги украсили дворец еще до рассвета: свежие венки из лавра и мирта – сплетенные нашей матерью накануне – висели над ларарием[19], чуть колыхаясь в вечернем воздухе. Лары[20] и фигурки предков, вырезанные из дерева, с благословением взирали на нас с домашнего алтаря. Посередине располагалась статуэтка Гения[21] рода и подношения: лепешки с медом, инжир, гранаты, чаша с вином и сосуд с ладаном.

– Это дедушка? Почему он такой маленький? – спросил Лоллиан, уставившись на одну из фигурок. Его губы были перемазаны в сладком фруктовом соке. Я подняла его на руки, чтобы он мог рассмотреть поближе.

– Да, это твой дедушка – Марк Анний. Он охраняет нас, даже после смерти. Смотрит и помнит.

Лоллиан кивнул. Слишком серьезно для четырехлетнего ребенка. Он верил – и запоминал все, что я говорю. Я знала.

– А можно с ним поговорить?

Я усмехнулась. Вера давно покинула меня, но я не собиралась красть ее у брата. В детстве, когда мне было одиноко, я тоже говорила с мертвыми. Больше было не с кем.

– Можно. И даже нужно. Он услышит. – Я взяла его крошечную ладонь в свою и направила к макушке. – Даже если ты заговоришь у себя в голове. Сегодня все наши предки слышат нас. Каристии были тихим, семейным праздником. Только для самых близких: отец, мама, Лоллиан, я. И никого чужого. Только редкие шаги слуг, которые следили, чтобы ужин подали вовремя.

– А мы пойдем сегодня в склеп? – снова спросил Лоллиан. Последнее время он общался только вопросами. – Там холодно. Я не хочу.

– Не пойдем. Паренталии закончились, – терпеливо объяснила я и поставила его на землю. – И начнутся снова только через год.

– А я не хочу снова, – проворчал он, но тут же отвлекся, заметив мертвого жука в траве. У матери на него не хватало терпения, а его кормилица отпросилась домой в честь праздника. Поэтому сегодня за ним следила я, хотя меня об этом никто не просил. Но я любила такие дни. Мне нравились его вопросы. Его доверие. Его неуловимое, сбивчивое внимание. В триклиний мы шли медленно: Лоллиан прыгал только по светлым камням мозаики. Мы сели за стол: мама – ближе к отцу. Мы – вдвоем, на одной кушетке. Ужин был простой: мульсум, лепешки с маком, финики, теплая чечевица. Немного оливковой пасты для моей мамы все же поставили. В центре стола стояла резная чаша. Отец налил в нее вино и громко произнес:

– Pro salute familiae nostrae[22].

Он коснулся чашей лба, передал по кругу. Когда она дошла до меня – я склонилась, приложилась к краю, передала Лоллиану. Он хотел отпить, но я прошептала:

– Не пей. Прислушайся, сам дедушка просит. Слышишь? Тебе сейчас нальют самого вкусного виноградного сока.

После трапезы мы снова собрались у ларария. Мама дала Лоллиану благовония, и он сосредоточенно их рассматривал, слегка покачиваясь.

– А дым зачем? – дернул он меня за ткань юбки.

Я поправила венок, чтобы тот не упал с моей я головы, и тихо ответила:

– Чтобы путь к предкам не зарастал. Чтобы они не забывали нас, а мы их.

– А если я забуду? – нахмурился он, пытаясь вернуть маме благовония.

– Я тебе напомню. А потом ты – своим детям. Так мы и живем.

Он долго смотрел, как поднимается дым. Потом, когда мы начали петь гимны, попросился на руки и заснул, уткнувшись мне в плечо. Когда руки совсем устали, я отнесла его в спальню, уложила в подготовленную кровать, поцеловала в лоб. Уже собиралась уйти, как он приподнялся и прошептал:

– Наура…

Пришлось разворачиваться обратно. Я села рядом и пригладила его золотистые кудри.

– Я здесь.

– Расскажи интересную историю.

Я устало вздохнула. Мне уже самой хотелось спать. Но он смотрел на меня так… с той доверчивой преданностью и искренней любовью, которая бывает только у детей.

Словно я была божеством. На секунду мне показалось, что его глаза поменяли цвет. Стали голубыми.

Потом я поняла. Это были глаза Джеди.

Глава VIII

С утра я села на снаряженного шелком осла и, отделившись от стражников, мы с Хафрой и Кеметимибом двинулись вперед. Вчера город казался совсем близко, но теперь еле приближался. Я успела перестать нервничать, а мужчины отряда пообедать на ходу. Пыль стояла плотной взвесью, обволакивая все: одежду, волосы, кожу. Дышать было тяжело, и потому всю дорогу мы молчали.

Город медленно вырастал на горизонте. Сначала – стена. Светлая, ровная, из местного известняка, от белизны которого слепило глаза. Затем