Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

Он поднял чашу, призывая принести еще вина, и, не дожидаясь ответа, продолжил:

– Прекращай эти игры сейчас же. Отправляйся обратно. Признай мое правление. Живи себе спокойно и счастливо, как наместница.

Когда девушка принесла еще вина, я не смотрела на нее. Я смотрела только на него. На лицо человека, чью кровь я носила в себе, но который больше не был мне родным.

Теперь он казался мне совершенно чужим. Даже противным. Мои черты, которые я замечала в нем, вызывали отвращение. Как будто я смотрела на свое искаженное отражение, видя в себе все самое плохое.

– Человек, бросивший свою семью в плену врага, не достоин быть императором, – сказала я, наклоняясь ближе. Голос стал тише. Холоднее. – Ты не смог защитить троих самых близких тебе людей. Как ты собираешься защитить целый народ?

Я смотрела прямо в его глаза.

– Ах да, – я наклонилась еще ближе, – ты ведь и этого не смог.

Попина замерла. Вначале я подумала, что мне показалось, но в питейном заведении и правда наступила тишина. Воздух накалился, как перед грозой. Я посмотрела на Джеди – его рука лежала на рукояти хопеша.

Я снова взглянула на отца. На мгновение – всего лишь одно мгновение – мне показалось, что в его глазах мелькнула любовь. Сожаление. Но, когда он открыл рот, я поняла, что ошибалась.

– Взять их, – спокойно приказал он.

Раздался звон стали. Он был почти музыкален, но следом за ним на пол, столы, стены начала литься кровь. Комната вспыхнула алым как сухая трава, к которой поднесли факел.

Джеди вскочил с места.

– Беги! – Его голос разрезал гул попины.

Я опрокинула табурет и метнулась в сторону выхода, но не сделала и трех шагов, как из ниоткуда выросла bona meretrix, в волосах которой блеснул анх.

– Ты никуда не пойдешь, – прошипела она, занося руку с ножом.

Я отбила удар, даже не успев достать хопеш. Второй. Третий. Все было слишком быстро. Она была ловкой, извивалась, как змея. Но мне все же удалось выдернуть заколку из ее волос, что отвлекло девушку. Я ударила острой стороной заколки ей в живот. Потом в шею. Глаза подставной куртизанки расширились – и погасли.

Я достала хопеш и обернулась. Зал теперь казался гладиаторской ареной: столы опрокинуты, свет свеч трепетал, будто от ветра. Тела. Крики. Кровь. Это была самая настоящая резня.

Я увидела, как Джеди сражался сразу с двумя. Квинт и Эклект шли на него слаженно, как львы, натренированные на убийство гладиаторов. Он отражал удары изо всех сил, но хватало одного взгляда, чтобы понять: долго он не продержится.

– Вадж! – закричала я, и тот по моему зову бросился к Джеди, прикрывая его с левой стороны.

Я не успела сделать к ним и шага, как меня атаковали двое в преторианской броне. Я отразила выпад меча, шагнула вбок – клинок проскользил мимо. Второй напал сзади, я почти успела обернуться. Боль вспыхнула в плече, но я все еще держалась. Я била яростно, с отчаянной силой, так, что один из нападавших отпрянул, хватаясь за лицо. Второй, слава богам, поскользнулся на крови bonae meretrices. Я отбросила хопеш и, подняв латтанский меч первого мужчины, проткнула второму грудь.

Хлюпающий звук. Крик. Звон.

Я обернулась к Джеди и увидела, как вадж, раненный, сжимает живот. Его хопеш выпал. Он медленно повернулся. И сзади, бесшумно, как тень, подошел отец.

Он вонзил лезвие ему в спину – резко, быстро. Вадж дернулся и осел.

Нет. Нет, нет.

Я бросилась к нему сквозь шум, крики и кровь. Мир сузился. Я больше ничего не слышала. Только свое дыхание. Только пульс. Я упала рядом, схватила его за грудь, за руку. Его глаза уже стекленели. Но он смотрел на меня.

– Я верю тебе, – сказал он, слабо улыбнувшись.

И умер.

Он мне не нравился. Я презирала его – за холодность, за подозрения, наглое поведение. Но сейчас я гордилась тем, что он хотя бы пару дней моего правления пробыл ваджем царской стражи. Ведь достойнее человека для служения своей стране я не встречала. Он до последнего защищал не меня, не Джеди – а Масерию.

Слезы хлынули прежде, чем я успела их сдержать. Чего-чего, а смерти ваджа я не ожидала. Это был последний человек, которому сегодня суждено было умереть.

– Нет… нет… – прошептала я.

Крик Джеди.

Я вскочила. Он был окружен. Эклект нападал сбоку. Я бросилась к ним, отбивая мечом удар другого воина. Джеди уже хромал, но продолжал биться.

– Сзади! – крикнула я, и он увернулся от выпада Квинта.

Мы сражались вместе, спина к спине. Я больше не думала. Мои движения были продолжениями ударов Джеди, и наоборот.

Эклект резко развернулся и по голове моего напарника стукнула рукоять его меча. Джеди упал, как кукла, ударившись лицом об пол. Снова кровь.

– Не трогайте его! – закричала я, но в ту же секунду все померкло. Мир провалился в темноту.

Тишина.

– Закроешь глаза – расскажу, – поставила я условие, поглядывая на младшего брата с игривой строгостью. Лоллиан сразу же зажмурился и прижал ладошки к лицу. Кажется, ему стало тяжело дышать, и поэтому он открыл рот.

– Уговорил, – рассмеялась я, осторожно проведя пальцами по его мягким, чуть вьющимся волосам.

Я устроилась поудобнее на краю его постели, прислонившись к изголовью, и начала свой рассказ:

– Она была царицей нового города – Карфагена. Сейчас этот город давно уже принадлежит Латтанской империи, как и вся страна Ханаан… Но тогда все было иначе. Ее звали Дидона, она была дочерью царя Бела. Народ почитал ее за мудрость, за твердость, за верность памяти мужа, которого она поклялась оплакивать до конца своих дней. – Я на секунду замолчала, проверяя, дышит ли Лоллиан. Он лежал неподвижно, только пальчики, которыми он прикрывал глаза, нетерпеливо подрагивали.

– И вот однажды прибыл он, – продолжила я. – Эней, сын богини Венеры, беглец из павшей Трои. Когда Дидона впервые встретила его, она увидела в нем не просто странника. Она увидела в нем свою судьбу. Любовь вошла в ее сердце, как стрела – быстро, остро и навсегда.

Лоллиан чуть вздохнул, но глаз не открыл.

– Они укрылись в пещере во время грозы. Там, под грохот неба, она назвала его своим мужем. Так решили боги, думала она. Но у богов были другие замыслы. Юпитер напомнил Энею: его судьба – не любовь, а Роул. Ему суждено основать новый город, новую империю. Поэтому Эней собрался плыть, но не осмелился сказать царице правду. Дидона узнала обо всем сама.