Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

Мое сердце пропустило удар.

– Я тоже, – ответила я. – Клянусь своим ка, что сделаю то же самое.

Он ничего не ответил. Просто улегся поудобнее рядом.

Мы уснули почти сразу. На жесткой кровати без одеяла, но теперь я чувствовала себя в безопасности.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Лоллиан на следующий день, когда я снова пришла в его покои с тарелкой его любимого инжира и новой историей. Он уже ждал меня, устроившись с важным видом на подушках. Я притворно огляделась по сторонам, с заговорщическим видом склонилась к его уху и, едва сдерживая улыбку, прошептала:

– По ночам, когда все спят… я достаю свитки, которые тайно продает мне из своей лавки Атрект. – Я вытянула руку, как будто держала невидимый пергамент. – Он сам выбирает, что мне читать. Говорят, у него дар: стоит ему взглянуть на человека – и он сразу знает, какая история нужна именно ему. Но это наша тайна!

Лоллиан широко раскрыл глаза. Он любил хранить мои секреты.

– Я никому не расскажу! – горячо пообещал он, прижав кулачок к сердцу. – Даже Лулле!

Я поцеловала его в щеку.

– Тогда слушай новую историю. Я села рядом, положила ладонь на его маленькие коленки и начала:

– Ахилл встретил ее во времена Троянской войны. Он, великий воин, сын Фетиды, но, когда он смотрел на Поликсену, все вокруг меркло для него: война, боги, даже его слава. Для него существовала только она. Ради нее он готов был забыть обо всем. Говорят, он даже думал перейти на сторону Трои… Но все кончилось прежде, чем началось. Когда он пришел в храм просить ее руки, его убили. – Лоллиан не шевелился. Даже ресницы у него замерли.

– Она плакала. Долго искала, зачем жить, если единственного, кто видел ее душу, больше нет. Потом Троя пала. Ее отца, царя Приама, убили прямо у алтаря. Поликсена рыдала над его телом и вместе с ней плакала вся Троя. Она потеряла всех мужчин, которые были ей дороги. Тогда Неоптолем, сын Ахилла, посмотрел на нее и не поднял меча. Он сказал: «Она – последняя из крови троянской, и сердце мое ведет не к мести, но к искуплению». – Я сделала короткую паузу, давая словам осесть в воздухе. Затем продолжила:

– Но тогда явился ему Ахилл. Призрак, тень, голос в голове. Он сказал: «Пусть прольется кровь троянская на могиле моей. Пусть дева, незапятнанная, Поликсена, сойдет в Аид в мою честь». Неоптолем задрожал. Он шептал: «Но она невинна! Я могу пощадить ее!» Тогда Поликсена подняла голову. Взгляд ее – острее клинка. Голос – тверже меди. И она сказала: «Я сама хочу этого». Мать ее рыдала. Гоплиты отворачивались. Неоптолем сжимал рукоять меча, но не поднимал его. А Поликсена взошла на могилу Ахилла. Сама расправила одежды. Открыла грудь. И сказала: «Да будет моя смерть даром, а не пощечиной». Меч опустился, и она замолчала.

Я тоже притихла. Даже свет в комнате стал будто тусклее.

– Позже, – закончила я, – Неоптолем долго сидел на том же месте, отвернувшись от заходящего солнца. И с того дня не улыбался.

Amor et mors eadem manu[35].

Я опустила взгляд на брата. Он уже давно задремал, так и не узнав концовки. Может, в его сне она оказалась счастливее.

Глава XII

– Surgite, tyrones![36] – раскатился чей-то бас, глубокий, как бой тимпана.

Рука Джеди, на которой я уснула, дрогнула; я поднялась, протирая глаза. Первая утренняя полоса света пробивалась сквозь открытый вход в шатер и разрезала сумрак. На щеках Джеди отросла легкая щетина – смешная и трогательная, если забыть, где мы находились.

– Пять минут на сборы! – продолжал тот же голос. – У выхода получите обмундирование и cālīgae[37]. Переодеться – бегом!

Казарма вспыхнула движением. Вдоль рядов, где еще минуту назад дремали полсотни мужчин и пара женщин, поднялась мгновенная буря: скрежет ремней, лязг пряжек, короткие шепоты на латтанском, аштерретском и масерском. Каждый знал свое место: пожилые воины – лица изборожденные, загорелые – двигались неторопливо, но безошибочно. Рядом вертелись новобранцы: худые юнцы по большей части из окраин Аштеррета, всполошенные парни из Сабраты, один рыжеволосый непонятно откуда – его светлые глаза метались по сторонам, будто он проснулся в клетке. Он чем-то напомнил мне Хенсу.

Мы с Джеди встали в очередь за обмундированием. Она змеей тянулась к двум фигурам в форме, которые бросали на вытянутые руки кожаные нагрудники. Их движения были четкими и быстрыми, так что наш черед подошел скоро.

– Вот тебе и доброе утро, – буркнул Джеди, отходя с формой в руках.

Мне в руки сунули loricae muliebres[38] – удивительно, что они нашлись. Такие нагрудники встречались редко: в Роуле их изготавливали по личному приказу отца, для моих тренировок в сферистериуме.

Мы вернулись к своим кроватям, чтобы переодеться. Никакого личного пространства, но мне было все равно. Кожа доспеха была прохладной. Затягивая пряжки, я разглядывала остальных. Единственная женщина, помимо меня: высокая, сухощекая, с выбритым затылком и темными символами на лодыжках, шее и груди.

Мы молча собрались и вышли на плац. Форма на Джеди сидела как влитая, и я подивилась этому столкновению двух миров – Масерии и Латтании – в моей голове.

Утреннее солнце только поднималось. Перед строем – тот самый префект, что будил нас. Это был Марс во плоти: лицо продолговатое, жесткое, со шрамом, тянущимся от виска к подбородку. Он поправил короткий кожаный cingulum militāre[39]. На его поясе был старый гладиус с серебряной насечкой «LEG II ADI».

– Hodie fidem probabitis[40] Латтанской империи и ее императору! – гремел он, обходя строй. Примятая его сапогами трава больше не поднималась.

Империи? Я машинально взглянула на Джеди. Ни один мускул у него не дрогнул.

– Разбиться по парам! Через десять минут выступаем! – отрезал префект.

Колонна построилась. Мы с Джеди, не совещаясь, встали вместе. Краем глаза я заметила, что мой напарник слегка хромает.

Нас вывели из окраин на извилистые переулки Лептиса. Мы шагали в ногу, без оружия – броня скрипела, ремни резали плечи, в ушах стучало напряжение. Никто не говорил, куда мы шли. Лишь редкие выкрики префекта задавали темп.

Мы шли долго. Затем нас рассадили по повозкам, запряженным лошадьми, и мы ехали еще дольше. Волнение не уходило из-за неизведанности. Джеди ощущал это и, когда мог, сжимал мою руку.

Когда нас высадили рядом