Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

– Мне кажется, что в ту ночь в Институте… – она не уточнила, о какой ночи говорит, – это было и не нужно, – она пообещала Верховному жрецу власть. Уже тогда она знала, что ты поверишь ей и покинешь город. Все было просчитано. Потому он так быстро согласился.

Я опустила голову. Что-то мешало мне верить во все это.

– Только вот Менхеперра она убила сразу, как он пришел к власти. И дня не прошло, – сказал Хафра, глядя куда-то в сторону. – Стала его единственной наследницей. У твоей матери совсем нет сердца.

Слова повисли в сухом воздухе, как удар плети. Кони заржали, будто уловив напряжение. Я судорожно вдохнула, но воздух не наполнил грудь, а словно впился в нее жаром.

Убила Менхеперра.

Но как? Это же моя мать. Я знала ее всю жизнь. Я любила ее. Любила, как умеет любить дочь, которая верит, что мать защитит, направит, примет, хоть моментами она и была строга и немного глупа, как это подобает хорошей жене.

А теперь ее образ искажался, как отражение в реке.

Familia super omnia.

Семья превыше всего.

Кто это говорил? Отец.

Перед взором всплыло его лицо – спокойное, упрямое. Что же… они с матерью, выходит, достойны друг друга. Оба готовы убивать и предавать ради трона. Ради власти.

– Как вы вообще оказались в Лептисе? – катая песчинку на языке, спросила я, чтобы прервать собственные рассуждения. Они становились слишком громкими.

– Мы спрятались в Институте, – ответила Хенса. Она говорила быстро, почти торопливо. Губы ее сильно обветрились. – Сразу, как началась вся эта история. Надеялись, что ты скоро вернешься. Но когда пошли слухи о смерти Верховного жреца, мы сразу выдвинулись за тобой. Больше ждать было нельзя.

Я посмотрела на нее. Она сидела неровно, будто каждое движение причиняло ей боль. Хрупкая, в легионерской форме, вся в пыли и поту. На щеках и руках плясали ожоги от солнца, веснушки собрались плотными гроздьями. И все же – она держалась. Без подготовки, без еды. Только необъяснимым упорством и верой в помощь богов. И в меня.

– У вас есть план? – спросила я.

Хафра с Хенсой переглянулись. Мне не нравились эти их взгляды. В них было и молчаливое согласие, и страх, и растерянность.

– Нет, – наконец тихо выдохнула Хенса.

– Но и ничего не предпринимать мы тоже не можем, – медленно сказала я, разглядывая небо.

Дальнейший путь по пустыне был так же тяжел, а дни продолжали сливаться в один долгий, пульсирующий миг. Солнце безжалостно пекло. Не щадило ни кожу, ни разум. Лишь изредка поднимающийся ветер немного облегчал ситуацию.

Кони шли все медленней и все чаще спотыкались. Мы не разговаривали. Слова сохли на языке еще до того, как рождались.

Иногда я бросала на Хенсу обеспокоенные взгляды – ее нежная кожа была совсем не готова к такому путешествию, и веснушки слились в одно красное пятно. Но она не жаловалась. А Хафра… Он лишь изредка проверял, все ли у меня хорошо, а в остальное время его взгляд был устремлен только вперед. В нем было нечто от волка: настороженность, терпение, скрытая ярость.

На третий день, когда солнце поднялось в зенит, мы увидели Уасет. Он возник как мираж, сперва – легкий контур, переливающийся от жары. Мы почти добрались.

Кони почти падали. Их бока часто вздымались. Мы слезли с них и пошли рядом. Я чувствовала, как дрожат мои колени.

Я не знала, что делать. Никто из нас не знал. Мы были голодные, уставшие, покрытые пылью и немотой.

Единственное, за что я была благодарна своим соратникам, так это за то, что они ни разу не предложили план по убийству моей матери. Хотя я видела по их глазам: такая мысль была.

А я… все еще надеялась. Надеялась, что с ней можно будет договориться. Что в этой жестокой мегере осталась женщина. Моя мать.

Но прежде, чем мы достигли стен города, перед нами, словно выросшие из песка, возникли стражи.

Их было двенадцать. В белых схенти[43], покрытых пылью, с хопешами наперевес. Ни звука, ни крика, ни топота. Они ждали нас. Это были не просто караульные, это были царские стражи, оставшиеся во дворце по приказу ваджа.

Один шаг – и Хафра тут же вскинул руку, остановив меня. Его пальцы на мгновение сжали мою ладонь.

– Приказ великой царицы, – произнес самый высокий из них. Его голос был глухим, почти безжизненным. – Сложите оружие и не сопротивляйтесь.

Оружие. Смешно. У нас и не было ничего, кроме гладиуса, который я додумалась прихватить с арены. Он был у Хафры, поэтому он молча бросил меч в песок. Хенса сняла ремень с пустыми ножнами. Я просто смиренно подняла руки.

– Мы не враги, – тихо сказала я.

Слова повисли в воздухе. Я надеялась – пусть даже на мгновение – что они дрогнут. Узнают меня. Отпустят. Преклонят колени.

Но никто даже не сдвинулся.

– Все трое – под арест.

Один из них шагнул ко мне. Я инстинктивно отшатнулась, но руки у него были крепкие. Мой собственный наплечник царапнул мне щеку. Я могла бы вырваться, но какой в этом был смысл?

Хафра напрягся, но не дернулся. Хенса лишь посмотрела на меня, и в ее взгляде была только решимость.

В голове у нас на троих был только один вопрос: что нас ждет дальше?

Глава XIV

Руки у нас были связаны веревками за спиной, узлы туго затянуты. Но боли я особо не чувствовала. Колесницы оказались настоящим испытанием. Удержаться на них, не опираясь о край руками, было почти невозможно. Мы подскакивали на каждой кочке, хватались связанными руками за бортик – наверное, только молитвы Хенсы масерским богам удерживали нас от падения.

Амон все еще приветствовал нас жарой с неба, когда нас повезли по улицам Уасета.

Душный воздух дрожал над охристыми плитами, дома с белеными стенами тонули в мареве. На улицах было много народа – торговцы, женщины с большими плошками хлеба на голове, дети. Люди оборачивались, кто-то останавливался. Кто-то складывал руки в позе адорации. Я видела, как одна бритая женщина, глядя на нас, начала молиться, протягивая руки к небу.

Дети бежали вслед за колесницей. Кричали, указывали пальцами. У некоторых на лицах было сочувствие. Другие – просто разглядывали нас, как зверей на празднике Хеб-Сед[44]. Один мальчик выкрикнул мое имя – и это пронзило меня, как копье.

Аккуратные дома знати, громоздящиеся над нищими улочками, контрастировали со зноем и пылью. Колесницы подъезжали все ближе,