Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

У меня перехватило дыхание от осознания, на что был готов прошлый вадж, если бы я отдала Масерию отцу. Я гордо подняла подбородок. Он умер, а я до сих пор завишу от его одобрения.

– Почему же тогда вы чуть не убили нас?

Мунеф снова опустился на колени, но теперь коснулся лбом пола. В этом не было ни капли унижения, лишь достойное проявление уважения правительнице Обеих Земель.

– Мы искали предателя, владычица. Кто-то помогал вашей матери. Он явно был среди приближенных ко двору. Я никому не доверял и хранил молчание. Терпел до последнего, надеясь на удачный случай. И он настал.

Удачный. Я покачнулась и удержалась на ногах только благодаря Хафре.

– Напавший на Меритмут, да пребудет она на полях Иалу, и был им. Я подозревал нескольких, и Имджу был одним из подозреваемых. Он сдал себя, попытавшись защитить лжецарицу от рук Меритмут. Суд свершен, я казнил его в то же мгновение, владычица. – При этих словах мои глаза сами нашли окровавленный хопеш на его поясе. – Все на улицах говорили о ложности царицы. Все были не уверены в ней. Вас ждали. Понимаю, не мне давать советы, но лучше вам скорее короноваться, великая царица.

Хафра прочистил горло, не отпуская моей руки.

– Коронация. Лжецарица ведь к ней готовилась? Сможем начать завтра?

– Да, главный визирь. – Мунеф выпрямил спину.

Хафра повернулся ко мне. Осторожно взял мое лицо в ладони. Его пальцы были теплыми и липкими.

– Ты должна поесть. Поспать. Все только начинается.

Я не сопротивлялась. Лишь кивнула.

– Я… хочу похоронить маму по латтанским обычаям, – прошептала я. Горло скрутила боль, голос сорвался.

– Я все сделаю, как ты скажешь, – ответил он и поцеловал меня в лоб. – Иди. Я найду Хенсу, подготовлю еду, позабочусь о… обо всем.

Под «всем» он имел в виду… расчистку площади? Унесение с нее тел?

Я снова кивнула.

– Похороните Меритмут достойно. Она пыталась спасти меня, зная, что это будет стоить ей жизни.

– Да, царица.

Меня проводили в покои – прохладные, просторные, уже знакомые. Слуги тихо ждали меня у входа. Они сняли с меня кровавую гладиаторскую форму, обмыли водой с лотосом. Потом еще и еще. Мне хотелось, чтобы они ушли, но не было сил сказать им и слова. Масерки натерли мою кожу маслом, но я все еще ощущала маленькие песчинки по всему телу.

Меня одели в легкие просторные одежды цвета слоновой кости. Волосы заплели в косу. Я не говорила. Они тоже молчали.

На низком столике уже стояла еда, но от одного запаха мутило, хоть я и не ела несколько дней. Я глотнула воды – и стало еще хуже.

Кровать, застеленная свежими льняными простынями, все еще была чужой. Сколько ночей провела в ней моя мать? Думала ли она в этих стенах о смерти царицы Тии? Царя Небтауи? О моей?

Я легла и натянула на себя покрывало, как саван. Шелк, обшитый золотыми нитями, пах благовониями и чем-то знакомым – может быть, мамой.

За окнами шелестели финиковые листья, где-то далеко слышались чьи-то приказы.

Я свернулась клубком. Пряталась не от темноты – от мыслей. От воспоминаний. От вопросов, на которые не будет ответов.

Мама. Она предала меня. И даже не посмотрела мне в глаза, пока не поняла, что умирает. Но я все равно помнила, как ее руки обнимали меня в детстве. Как она изредка, напившись мульсума, гладила мне волосы перед сном, как называла меня дочерью своего отца, когда ей что-то не нравилось.

Я помнила ее взгляд в последние мгновения. В нем был испуг и… сожаление? Ужас? Я не знала. Но мне казалось, что она все же осознала. Что-то осознала.

Я понимала, что все равно ее люблю.

Я заскулила, вцепившись пальцами в шелк.

Слезы были беззвучными, но обжигающими. Они стекали по вискам, оставляя за собой соленые дорожки.

Я зажмурилась, но перед глазами встала Меритмут. Она снова подняла нож, снова закричала, снова рухнула рядом с мамой. Стойкая Меритмут. Настоящая мать Масерии. Ее кровь была на моих руках.

Я задыхалась от этого.

Что почувствует отец, когда узнает? Что скажет он, когда узнает, что его верная жена, его вечная союзница, оказалась предательницей?

Я не заметила, как провалилась в сон – такой же вязкий и густой, как кровь на пальцах. Холодный, рваный, он обрушился внезапно. Шум толпы. Руки в крови. Голоса становились все ближе, пока один, настойчивый и тихий, не стал различимым. Кто-то звал меня по имени.

Не успела я понять, чей это голос, как пришел Хафра. Сил открыть глаза не было. Он лег рядом и осторожно обнял меня. Я ощущала затылком, как он что-то шепчет, прижимаясь лбом к моим волосам, но ничего не слышала – я снова заснула и провалилась куда-то глубже.

Сон стал чернильным. Без звука. Без света. Без тела. Лишь сознание. И из этой пустоты возник знакомый голос. Меня не было, но голос звучал изнутри:

– Я – Амон, скрытый, сокровенный, тот, кто скрывается, но видит все. Я вижу твою ба, странницу с Запада. Сегодня я поведу ее путем истины, через Дуат, где судит Маат, где весы истины не знают милости.

Я открыла глаза и увидела себя: я лежала на той же постели, в тех же покоях, но смотрела на все со стороны. Лицо мое было спокойно. Хафра лежал рядом, прижимая меня к себе так крепко, будто я могла сбежать. Его руки дрожали от напряжения даже во сне. Я махнула рукой – и вместо них увидела пестрые и переливчатые крылья.

Я умерла?

Что-то острое разрезало воздух. Через этот узкий порез сочился свет – алый, как кровь на закате. И из этого света вышла женщина.

Краше любой живой. На ней был масерский парик, перевитый золотой сеткой, лицо благородное, с глазами цвета нефрита. Коровьи уши, слегка подрагивавшие при каждом ее шаге, не вызывали страха и отвращения – только благоговение. Кожа сверкала от масла, на запястьях и щиколотках – браслеты, звенящие музыкой жизни. Ее платье из оранжевого льна обтягивало округлые бедра и подчеркивало ее загар.

– Я – Хатхор, владычица Запада, проводница ба. Не бойся, дочь Запада. Ты пройдешь тем путем, которым ступают только ахи – оправданные мертвые, – услышала я, но губы женщины не двигались.

Слова звучали прямо в моей птичьей груди. Она шагнула обратно в разрез, мысленно зазывая меня с собой. Я махнула крыльями и влетела внутрь.

Времени не существовало, и при этом я