Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

Огромные гладкие блоки, светлые, почти сияющие под солнцем, сейчас создавали ощущение холода и надменности.

Пол, отполированный чуть ли не до зеркального блеска, отразил наши изнеможденные лица, когда нас ввели внутрь. Не удивлюсь, если это был приказ матери – она всегда любила идеальный порядок.

Стены все также были расписаны сценами побед и триумфов. Но в этой тишине все казалось мертвым. Никто не произносил ни слова. Лишь гулкие шаги наших стражей эхом разносились по сводчатым галереям.

Нас затолкали в покои, предназначенные для наложниц, но не использовавшиеся предыдущим правителем по назначению.

Заброшенное, но богато обставленное помещение. Стены украшали остатки фресок: на одной угадывались женские фигуры, на другой – цветы лотоса. Окна находились высоко, почти под потолком, больше похожие на бойницы. Воздух был полон пыли. На полу – подушки из вытертой ткани и старые циновки. Здесь когда-то давно любовницам царя приносили благовония и фрукты. Нас же бросили тут как пленников.

Стражи один за другим начали быстро выходить из покоев, но прежде, чем они закрыли дверь, я крикнула:

– Дайте мне поговорить с матерью!

Они сделали вид, что не услышали.

Но один из них все же остановился в проеме. Высокий масерец с выдающимися скулами, острым носом, гладко выбритым лицом и кожей цвета полированной бронзы. На его немесе[45] красовался золотой скарабей. Такой я видела на вадже в роковое утро в Институте.

Его челюсть ходила ходуном, как будто он еле сдерживал себя. И все же он посмотрел на меня так пристально, словно пытался что-то передать взглядом.

– Не время для разговоров. Делайте что велят, – резко бросил он.

Но я уловила другое. Что-то было в этом взгляде. Предупреждение? Угроза? Или?..

Он все еще смотрел на меня, когда дверь наконец захлопнулась.

Когда скрежет засова стих, в комнате воцарилась полутьма и странный затхлый покой. Свет из узких окон почти не достигал пола. Только бледные полосы резали воздух, запыленные и тягучие. Мы сидели в полумраке, лишенные не только свободы, но и самого ощущения времени.

Хенса молча села на подушку и прикрыла глаза. Ее губы беззвучно шевелились – она молилась, и я слышала знакомые фразы: она обращалась к Амону.

Я сидела рядом, но не могла сосредоточиться ни на своих мыслях, ни на дыхании. Все тело болело от дороги и от пут. Запястья горели, позвоночник ныл. Но даже физическая боль не могла затмить внутреннее смятение.

Хафра же не собирался сидеть без дела. Он поднялся спустя пару минут после того, как засов щелкнул, и заходил по комнате, как лев в клетке. Его глаза метались, и он закусил губу от напряжения. От этого он стал выглядеть моложе, чем был на самом деле.

– Помогите мне, – прошептал он, наклонившись к нам. – Нужно найти что-то острое. Хоть камень, хоть обломок амфоры. Я не думаю, что за дверью их больше двух. Даже если трое или четверо – мы справимся.

Я молчала.

Хенса медленно подняла голову и прекратила молиться. В ее взгляде скользнула тень тревоги.

– Нет, – сказала я. Четко. Холодно.

Хафра уставился на меня ошеломленно, как будто я ударила его.

– Нет?

Я кивнула.

Он не мог поверить. Он наклонился ближе и присел у моих ног. Его голос понизился, стал сиплым, будто его физически ранил мой ответ:

– Наура, мы не можем ждать. Мы не знаем, куда нас отведут потом. Твоя мать… она ведь не помилует нас. Ты же сама…

Я не дала ему закончить.

– Ты видел, как стражник смотрел на меня?

Хафра презрительно фыркнул, откидываясь назад.

– Ты серьезно? Ты веришь в помощь тех, кто связал тебе руки и бросил во тьму? Он всего лишь пес на цепи, и его цепь – в руках твоей матери.

В этот момент я почему-то ощутила свое превосходство. Мне не нужно было кричать. Моя спина выпрямилась сама собой. Да, я эмоциональна, но в такие моменты мое тело не позволяло мне вести себя так. Мои слова звучали спокойно, сдержанно, с отголоском того достоинства, которое учили сохранять императорскую дочь даже под бичом:

– Легионеры, что вытащили меня с гладиаторской арены, оглушив, тоже не были на моей стороне?

Юноша замолчал. Хенса тихонько улыбнулась и снова прикрыла глаза в молитве.

Хафра заметно отстранился. Он не спорил, но отступил в угол комнаты и больше не смотрел в мою сторону. А я увидела в нем того кормильца с большим мешком зерна и презрением к чужеземцам.

Мы ждали.

Тени на стенах стали длиннее. Сквозь окошки начал сочиться тусклый вечерний свет. Воздух стал холоднее – пустынный климат давал о себе знать. То один, то другой мы засыпали – не от спокойствия, а от истощения. Сон был рваным, тревожным. Мне снился Джеди и голос отца. Я просыпалась от собственного сбитого дыхания.

В какой-то момент засов снова скрипнул. Дверь отворилась. Вошли те же стражи.

Тот, что раньше смотрел на меня – теперь глядел мимо. На его лице застыло равнодушие, убивая мою последнюю надежду. Я почувствовала, как по спине ползет холод. Возможно, я ошиблась. Но я не выдала ни страха, ни сожаления.

Я встала первой без помощи стражей.

– Куда вы ведете нас?

Никто не ответил. За ними был коридор – и в нем все еще царила та же безмолвная торжественность.

Нас повели к главному выходу. Мы шли молча, не сопротивляясь, будто внутренние силы покинули нас, и единственное, что оставалось, – это смириться. Я прикрыла глаза и принялась беззвучно молиться Амону, как не делала никогда.

Когда мы вышли за пределы дворца, закатное солнце ударило в лицо ослепляющим багровым светом, густым, как кровь, и таким же вязким. Это все Нут, поглощающая своего сына, великого Амона-Ра, чтобы потом снова родить его утром. Ослепленная, я зажмурилась и потому не сразу поняла, что мы вышли на дворцовую площадь, полную молчаливых жителей Уасета.

Ни возгласов, ни проклятий, ни молитв – только взгляды. Десятки, сотни, тысячи глаз, смотрящих на нас с разных ступеней, крыш, отворенных дверей, балконов и с площади. Я видела стариков, опирающихся на трости, женщин с детьми на руках, молодых жрецов и слуг, горожан в скромных повязках и жриц в белоснежных одеждах. Их лица были напряженными, будто они боялись вымолвить хоть слово. А ведь тишина в Масерии – звук смерти.

Я представила, что среди них стоит отец Хафры и Джеди. Теперь ему предстояло пережить не только свою любимую жену, но и обоих сыновей. Эта мысль заставила меня