Латтанский трон - Екатерина Антоновна Парканская

Нас расставили в шеренгу сбоку от входа, и тогда я увидела, ради чего все это было устроено. На бережно подложенных тростниковых циновках возвышался хебет. Его лезвие было окрашено алыми разводами заката.

И в этот момент перед моим взором снова появилась голова Сатседжет. Ее лицо – застывшее, искаженное, с глазами, в которых еще теплилась вера. Ее темные косы. Все в крови и песке. Я резко замотала головой, пытаясь отогнать видение.

Открыв глаза, я обернулась на своих друзей. Губы Хенсы не переставали шевелиться – она продолжала читать молитву, как будто каждое слово помогало ей отогнать смерть. Ее волосы пылали в лучах заходящего солнца, будто пламя агонии уже охватило ее. Хафра стоял, как камень. Его глаза были расширены, он смотрел не на толпу, а только на хебет.

Мое горло уже давно пересохло. Я вспомнила, как пыталась понять, что чувствовала Сатседжет перед своей смертью. Тогда мне казалось, что она чувствовала страх и надежду. Я же ощущала совсем другое. Горечь и стыд за то, что моя глупая смерть – это предательство. Я предала Джеди, оставив его там. И в итоге поступила так же, как мои родители. Я тоже выбрала власть, оставив его умирать в лагере врага.

Я не могла смотреть на людей, собравшихся вокруг нас. Я не могла выносить их молчание.

Онесикрат рассказывал, что в Масерии не принято устраивать публичные казни. Царице Тии и моей матери, видимо, об этом никто не говорил.

Из распахнутых ворот дворца вышла царица, окруженная охраной. По правую руку от нее шла женщина с бритой головой, одетая в простую прозрачную ткань. На ее теле были свежие, еще не зажившие signacula, продолжавшие кровоточить.

Я пригляделась – и на секунду неосознанно улыбнулась. Теперь Супругой бога стала Меритмут.

Я опустилась на колени. Не перед царицей, а перед ней. Хенса упала рядом. Толпа дрогнула – и тоже пала ниц. Краем глаза я заметила, что лишь Хафра остался стоять. Он не отводил взгляда от моей матери.

Царица остановилась перед хебетом. Она подняла руки к небу, и ее голос – высокий, резонирующий, четкий – пронесся над площадью:

– Слушайте меня, жители Уасета! – воскликнула она. – Я – Октавия, супруга Менхеперра и его наследница. Я – мать народа, жена царя, носительница его слова и духа. И я пришла не только судить, но и возродить порядок, нарушенный коварством, изменой и ложью, во имя Маат!

Толпа молчала. Ветер трепал накидку матери. Ее ладонь скользнула по животу – легко, едва заметно, но жест был настолько личным, что мое сердце кольнуло. Когда-то, будучи беременной Лоллианом, она часто делала так, как будто незаметно проверяла: жив ли он внутри. Сейчас ее рука замерла.

– Менхеперра был любимец богов, – продолжала она уже тише, но все так же ясно. – Еще когда он ходил с нами по одной земле, однажды ночью я услышала запах ладана и лотоса. Я почувствовала прикосновение не только Менхеперры, но и божества. Я приняла семя не царя, а Амона. И вот, я говорю вам: я ношу сына от него. Я ношу в своем чреве воплощение Гора.

Шепот пронесся по рядам толпы. Кто-то замер, кто-то вскинул брови. Я видела, как одна из жриц в толпе ахнула.

– И он унаследует не только трон, но и порядок, что я восстановлю. Те, кто встал против него, не останутся безнаказанны.

Голос ее вдруг дрогнул. Совсем чуть-чуть – но я услышала это. Она не могла смотреть на меня. Ее глаза метались по толпе, по небу, но только не обращались на меня.

– Предатели Масерии будут казнены, – медленно произнесла она, будто сама пыталась в это поверить. Ее глаза сверкнули, но я не была уверена, что это были слезы. Я уже ни в чем не была уверена.

Мир застыл. Словно само время на мгновение остановилось, чтобы запомнить этот момент. Ко мне подошли стражники. Они взяли меня под руки – крепко, но не грубо, будто боялись чего-то. Я не сопротивлялась. Шла, как во сне. Сзади раздался крик Хафры. Сердце сжималось, но я боялась обернуться. Хебет был все ближе. Он светился от крови заката, от предвкушения.

Я не думала о смерти. Я думала о ребенке, которого она носила. Предаст ли он свою мать, когда вырастет? Станет ли другим? Или будет таким же, как она – полным решимости, но с сердцем, в котором нет места любви?

Я думала о Меритмут. Верила, что она поможет моей матери мудрым советом. Может, будет помогать и с воспитанием будущего правителя.

Думала о Хенсе с Хафрой. Верила, что они найдут способ спастись.

Снова и снова думала о Джеди. О том, как он смотрел на меня. Как верил в меня. Как спас мою жизнь. Как взял меня за руку во время казни Сатседжет.

Если мне суждено умереть – пусть моя последняя мысль будет о нем.

Я сама опустилась на колени. Колени коснулись пыльной доски, изъеденной временем и кровью. Солнце все багровело и багровело – уже заранее скорбело. Я обернулась в последний раз.

Мать стояла, словно высеченная из камня, но взгляд ее скользнул в сторону. Как будто она не могла смотреть в лицо собственному решению.

Рядом с ней стояла Меритмут. Слезы речным потоком лились по ее щекам, но губы ее не дрожали, а спина была ровной. Я кивнула ей с самой теплой улыбкой, что могла выдавить, и развернулась обратно, не позволяя себе больше оглядываться. Положила голову на отполированное дерево, стараясь не обращать внимания на запекшиеся пятна – напоминания о чужой смерти.

Я глянула в сторону. Хенса молилась. Губы ее шевелились, глаза были закрыты. Она не плакала. Хафра рвался из рук стражников. Он кричал, но слов я не разбирала. Он бросался вперед, но два воина, крепких, с телами, закаленными в боях с Латтанией, удерживали его. Он звал меня. Но было поздно. Я закрыла глаза.

И тут раздался крик. Женский. Пронзительный, рвущийся сквозь все – как сама богиня Исида кричала в час гибели Осириса.

Открыв глаза, я увидела, как Меритмут бросается вперед. Ее лицо было искажено – не гневом, не страхом, а ужасом. В ее руке сверкнул нож.

Лезвие вошло в горло моей матери. И прежде чем я успела осознать, что происходит, кровь хлынула наружу. Мама попыталась зажать рану руками – но в этом уже не было никакого смысла.

Глаза ее наконец нашли меня. Она произнесла одними губами:

– Наура…

Толпа ахнула. Я ринулась вперед.

– Да