Наизнанку - Аластер Рейнольдс

Рамос, который был, безусловно, самым тяжелым членом группы, вышел первым и благополучно перебрался на другую сторону. Он взмахнул мачете, расчищая завал из веток в пасти на другом конце. Просунул обутую в ботинок ногу внутрь Сооружения, с фонарем оглядел помещение, тусклый зеленоватый свет заиграл на его лице, затем жестом пригласил нас следовать за ним. Очевидно, он решил, что ближайшее место входа достаточно безопасно для того, чтобы группа могла продолжить путь, но я не увидел в его стоическом выражении лица ничего, что говорило бы об энтузиазме или облегчении.

Один за другим мы присоединились к нему. Мергатройд был последним, он разматывал тянувшийся за ним дополнительный телефонный кабель.

Внутренняя часть Сооружения, та крошечная часть, которая теперь впустила нас, вызывала глубокое беспокойство. Ничто в моем обыденном опыте не давало мне сколько-нибудь удовлетворительной точки отсчета. Лучшее, что я мог бы сделать, — это воссоздать внутреннее убранство газового завода или, может быть, канализационного сооружения, увешанного всевозможными трубами и емкостями, сложность и назначение которых накапливались много лет, возможно, даже много поколений, так что ни один мастер не смог бы с уверенностью сказать, что делали более старые трубы или емкости, или что было жизненно важным, а что устарело, поэтому вместо того, чтобы удалять то, что уже было, чтобы освободить место новому, лучше и безопаснее было продолжать добавлять и добавлять, при этом каждая дополнительная труба должна была прокладывать себе путь вокруг того, что уже было установлено, а каждый новый сосуд или реторту приходилось втискивать в сужающиеся промежутки между уже имеющимися, так что их формы становились все более вытянутыми и асимметричными по мере того, как новые органы должны были подходить к старым. То, что мы находились в какой-то машине, не вызывало сомнений, но это была машина, которая разрасталась снова и снова, пока ее внутренности не стали такими же сложными и запутанными, как в любом животе.

Если бы детали достигли идеальной плотности формы, исключающей любые возможные дополнения, тогда наше исследование подошло бы к концу. Мы не смогли бы продвинуться дальше. Но повсюду были просветы всех очертаний, и некоторые из них были достаточно велики, чтобы в них можно было протиснуться, хотя и с разной степенью трудности и беспокойства. Формы были жесткими на ощупь, сосуды, похожие на органы, твердыми, как котлы, а трубы (которые были всего лишь внутренними продолжениями ветвей, выходивших из этого отверстия) были совершенно инертными, даже когда по ним били мачете и топориками. Но вот неоспоримый факт: в какой-то момент они действительно переместились, извиваясь и сплетаясь, через этот промежуток к «Европе», и, поскольку корабль оказался там в ловушке, это не могло быть медленным процессом. Желудок, через который мы сейчас протискивались, мог просто находиться в промежутке между приемами пищи.

Было еще что сказать. Хотя в интерьере не было ни одной детали, которая свидетельствовала бы о процессе кручения, в целом — на пределе возможностей наших ламп и глаз — создавалось неизбежное впечатление, что мы перемещаемся по измененному пространству: растянутому, скрученному, удлиненному и сжатому медленным, но неумолимым образом, как процессы измельчения земной коры могут сжимать горный хребет до тех пор, пока его пласты не свернутся, как простыни.

Прежде всего, и, возможно, хуже всего, был этот зеленый свет, своего рода туманное, тошнотворно пахнущее излучение.

Я мысленно вернулся к бедняге Дюпену, гадая, что бы он сделал с этой математической головоломкой, ставшей явью. Представив, как это окружение ошеломило бы его, я был одновременно рад его отсутствию и огорчен тем, что он был лишен удовольствия от интеллектуальной стимуляции.

— Возможно, нам все-таки стоит вернуться за респираторами, — сказал я.

Брукер обернулся к Мергатройду: — Сколько осталось провода?

Он ответил: — Около восьмидесяти футов.

— Значит, мы уже прошли больше половины пути. Нет смысла возвращаться сейчас, когда никто не жалуется. Вы согласны, Лионель?

— Мы можем пойти немного дальше, — разрешил Рамос.

Мы продвигались вперед, двигаясь в общем смысле влево от нашей точки входа, но быстро выходя за пределы любого надежного ориентира. У Рамоса был компас, но внутри Сооружения он был не более надежен, чем снаружи, и я думаю, что он поглядывал на его вращающуюся стрелку скорее по привычке, чем в надежде на полезность. У нас было грубое измерение расстояния, которое обеспечивал телефонный провод, и некоторое ощущение, что наша дуга изгибается как вниз, так и в сторону от гондолы, но потребовалась бы сложная серия геодезических измерений, чтобы точно определить наше местоположение. Что я действительно знал — что чувствовал всем своим существом, — так это то, что каждый трудный шаг, каждое продвижение были слишком большим шагом вперед.

Не буду отрицать охватившего меня облегчения, когда Мергатройд сообщил, что телефонная линия на пределе. Теперь мы могли вернуться с чистой совестью. Мы предприняли смелое усилие, преодолели значительное расстояние по этому неземному лабиринту труб и сосудов, вдыхая его зловонные испарения, и теперь мы должны прервать наши поиски. В этом отказе не было ничего постыдного. Мы продвинулись гораздо дальше, чем это сделали бы другие люди.

— Впереди нас что-то есть, — сказал Рамос, посветив фонарем в особенно узкий и неприступный проход. — Что-то, чего мы до сих пор не видели. Осталось совсем немного, джентльмены.

— Конечно, — сказал я, кивая так энергично, как только мог.

— Герр Брукер, вы согласны? — спросил мексиканец.

— Да… да. Непременно, Лионель.

— Мисс Косайл?

— Покажите мне эту историю, ребята!

Один за другим мы последовали за Рамосом в указанное им пространство. Это действительно было пространство: внезапная, неожиданная пустота в нашем прежде тесном и гнетущем окружении. Здесь трубы и органы были плотно прижаты к изогнутым стенкам, которые напомнили мне тазовый пояс, если бы кости были металлическими.

И в этих стенках мы нашли объекты нашего исследования.

В одной стене было вырезано шесть вертикальных углублений, и еще шесть — на противоположной стороне. С одной стороны сидело пять человек, с другой — шесть, так что незанятой оставалась только одна ниша.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что все они одеты в одежду, хорошо знакомую нам по форме и назначению: действительно, знакомую для любой хорошо спонсируемой экспедиции нашего времени. На них были толстые пальто и брюки из кожи и овчины, надетые в несколько слоев, а также подбитые мехом сапоги и перчатки. На головах у них были капюшоны, а лица скрывали защитные очки и респираторы для высотных работ. На поясах у них висели кислородные баллоны, а также множество инструментов.

Они были неподвижны, как статуи. Неподвижны, как трупы, если