Майор. Назад в СССР. Книга 17. Часть 2 - Максим Гаусс

жив, они это проконтролируют. Что, ЦРУ не могло вытащить своего агента из тюрьмы официально? Заплатить, надавить политически? Нет, тут все спланировано. Идеальная схема. Крейн, если она действительно Координатор, ест свой хлеб не зря!

Вот только это она думает, что использовали меня. Что я в надежном капкане, открыть который могут только они!

Ага, сейчас! Я унесу отсюда ноги так, что они даже не поймут, в чем дело!

Конечно, я допускал и третий вариант, даже если Салливан и был реальным агентом, даже если Крейн действительно хотела его спасти, в любом случае, теперь это не имело смысла. Он мертв. А я все еще в тюрьме, из которой выхода нет.

Пока что нет. А у меня уже созрел план.

Я смотрел дальше. Как обыграть то, что получилось.

Оставаться здесь, платить Раулю, жить как все остальные и ждать, пока что-то изменится. Но я знал, что ничего не изменится. Генерал-майор Хорев не в курсе, где я. Более того, он ошибочно полагает, что я либо на пути в Вашингтон, либо уже там, либо меня ликвидировали. Стало быть, здесь помощи извне мне не получить. Люди Крейн снаружи контактировать не станут. Этот момент вообще не обсуждался, ввиду того, что руководство тюрьмы вообще не идет ни на какой контакт с американцами.

В целом, тюрьма — это место, где время останавливается. Здесь можно сидеть годами, и ничего не произойдет. Только смерть, только новые бои, новые трупы. Я не мог позволить себе этого — меня семья ждет. И они не знают, где я.

Супруга, поневоле привыкшая к моим служебным командировкам, уже свыклась — если надо, если причина важная, Хорев берет только меня. Если можно обойтись, обходятся. Ну и само собой она не знает, куда меня занесло. Официально, я на переобучении, а оно занимает сорок пять суток.

Тупо попытаться сбежать — это самоубийство. Стены высокие, вна вышеках охрана, а между нами нейтральная полоса, которую преодолеть быстро невозможно. Все освещается, а может быть даже и заминировано. На всякий случай. Да даже если и нет, там непременно есть патрули быстрого реагирования. Даже если удастся сбежать, в джунглях спрятаться целая проблема…

Совед по камере, Рамон, дал мне понять, мол, никто не сбегал отсюда и оставался живым больше двух дней. А таких случаев было всего семь за последние шесть лет. И восьмым я становиться не собирался. Рамон был прав — система тут налажена хорошо.

Мой план — устроить рукотворный хаос. Пожар. Взрыв. Что-то ощутимое, что заставит охрану открыть ворота самостоятельно. А в суматохе — попытаться выскользнуть. Сразу никто людей считать не будет, сначала нужно потушить сам пожар, разобраться, что произошло и каковы последствия. Чтобы пожар не перекинулся на другие блоки, его нужно локализировать, провести эвакуацию и там. А штат охраны хотя и полный, для таких мероприятий все равно мал. Правда, и тут нужно все хорошенько обмозговать, ведь на авось надеяться глупо. План нужно доработать.

Побродив по внутреннему двору, я прошел к своей камере, лег на койку и закрыл глаза. В голове крутились обрывки информации: дизельный генератор, бак с топливом, дверь в торце здания, вышка номер три, техник, который ходит туда каждое утро в пять часов. Я приблизительно знал, где находится генератор. Я знал, когда туда ходят. Я знал, что дверь видна с вышки. Но я не знал, как попасть внутрь. И получалось, что все, что я знал, никак не могло мне помочь.

Нужно было собрать больше информации. Информацию можно купить у Рауля, но тот умный человек. Он легко догадается, для чего мне такая информация. Он не позволит мне сбежать, скорее убьет. За меня никто не вступится, никто не поможет. А попробовать бороться с ним за власть — бессмысленно. За ним стоит больше двенадцати человек, которые понимают, что подерживают баланс между охраной, другими заключенными и дополнительными бонусами, которые можно получить от той же охраны.

Но Рауль далеко не единственный, кто располагает нужной мне информацией. Особенно если учесть тот факт, что он тут сидит всего восьмой год. Здесь есть люди, которые коротают свой срок уже по пятнадцать лет и более. Тюрьма старая, ей уже больше сорока лет. Стало быть…

На следующее утро я снова подошел к Томасу. Он сидел на бетонном блоке в тени старого навеса и равнодушно смотрел на двор. Его глаза бегали по сторонам, как всегда, выискивая что-то, что можно было бы использовать. Я сел рядом, протянул ему сигарету. Он взял, закурил от своей, выпустил дым в потолок.

— Томас, — сказал я, понижая голос до шепота. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине.

Он покосился на меня, потом на сигарету.

— А ты хитрый, гринго. Использовал сигарету, как повод? Ладно, только быстро.

— Мне нужна информация, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Серьезная информация. Я заплачу. Пятьдесят долларов.

Он удивленно поднял брови. Пятьдесят долларов в тюрьме «Пунта-Горда» — это сумма, за которую можно купить все, что угодно. Еду, сигареты, защиту, информацию. Даже жизнь. А если подсуетиться, то и еще что-нибудь, из-за стены.

— Ты шутишь, гринго?

— Нет, — ответил я. — Пятьдесят долларов. И я готов их отдать за нужную информацию. Если информация будет стоящая, проверенная, добавлю еще.

Он снова удивился. Хмыкнул. Затянулся, выпустил клуб дыма.

Его глаза бегали по сторонам, проверяя, не слушает ли кто. Вокруг было шумно — кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то играл в карты. Никто не обращал на нас внимания. Здесь вообще мало кому есть дело до других.

— Я слушаю, — сказал он наконец.

— Мне нужен план этой тюрьмы. Тут наверняка есть подземные технические помещения, которые ранее использовались. Старые, закрытые. Что-то такое, что никто не видит и оно никому не нужно.

Томас долго молчал. Он докурил сигарету, затушил ее о бетон, потом закурил новую. Я ждал. Я не торопил его. В таких местах торопливость — признак слабости.

— Про планы не знаю, — сказал он наконец, понижая голос почти до шепота. — Знаю, что есть человек, который когда-то участвовал в строительстве этой тюрьмы. Он тут сидит уже лет двадцать и не выйдет никогда. Возможно, он поможет. А у тебя точно есть деньги?

— Интересно! — я показал ему свернутую в трубку купюру. — И кто этот человек?

— Луис Гонсалес. Кажется, камера номер двадцать девять.

— Хорошо. Но, наверное, говорить со мной он не станет?

—