Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

— Подождите.

— Что такое?

— Мы были в часе хода до Батуми. Бой закончился еще до полудня. Сейчас уже вечер. Куда мы направляемся?

— Большой наплыв раненых. Батуми не принимает. Его превосходительство согласовал изменение маршрута, мы идем в Севастополь… Что-то ещё?

Василиса на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

— Скажите, его превосходительство… Как он относится к женщинам?

Сестра милосердия смутилась и покраснела так, что от её щёк можно было зажигать свечи. Она открыла свой ротик, потом опять закрыла, так и не проронив ни слова.

— Понятно, — протянула Стрешнева, чертыхнувшись про себя вычурно и многоэтажно, — вот ведь попала…

Сестра еще раз внимательно на нее посмотрела.

— Вы очень бледны, — заметила она, — это, наверно, от контузии. И глаза у вас… Колючие…

— Ох, Маша, — с болезненной усмешкой отозвалась Василиса, — вы еще не видели, как я смотрю, когда здорова…

Мария Сергеевна впервые едва заметно улыбнулась, почти против воли.

— Тогда поправляйтесь поскорее. И, пожалуйста, не пытайтесь снова вставать без помощи.

Дверь за ней закрылась так же бесшумно, как и открылась.

Василиса осталась одна. Она лежала, глядя в потолок, размышляя о странностях и превратностях судьбы, но всё-таки главное дело было сделано — госпитальное судно не погибло после торпедной атаки, и бодро бежало по волнам в Севастополь, а вместо него на дно морское отправилась германская субмарина. «Так вам и надо!» — мстительно сузила глаза Вася, сжав кулачки.

Опять раздался стук и Стрешнева встревожилась, решив, что сестра милосердия по какой-то причине навязывает ей совершенно излишнюю гиперопеку.

— Ну что ещё? — произнесла она страдальчески, включив в интонацию капризные нотки светской барышни, или, как ей казалось, они должны быть у таковых.

Дверь приоткрылась, Василиса вздрогнула по-настоящему — на пороге стояла вовсе не медсестра

* * *

Основная путаница в вопросе управления госпитальным судном «Вперед» возникает из-за того, что оно одновременно подчинялось двум капитанам: один отвечал за мореходную часть, а другой — за всю военную и административную сторону службы.

Капитан корабля — Леон Дюва: Это был французский моряк, командовавший пароходом еще до того, как его переоборудовали в госпиталь, и остававшийся на нем до самой гибели. Его главная задача — управление движением судна, швартовка, обеспечение его мореходности.Военный комендант — старший лейтенант Тихменев: Офицер Российского флота, отвечавший за военную организацию и охрану порядка. Он подчинялся законам и уставам военного времени и фактически следил за соблюдением правил и безопасностью на борту.

При этом в некоторых источниках комендантом ошибочно называют погибшего контр-адмирала в отставке Альфреда Карловича Вильгельмса.

Однако Вильгельмс был не штатным военным комендантом, а вообще непонятным руководителем, которому подчинялся весь экипаж и медицинский персонал.

Вот как раз его автор и заменил на упомянутого полковника Земгора, воспользовавшись столь оригинальным «трёхголовым» управлением корабля в реальной истории.

* * *

«Для того чтобы сохранить Российскую империю, государю Николаю Александровичу пришлось бы стать Сталиным…» (Протоиерей Андрей Ткачев:) https://author.today/work/73583

Глава 21

Светский злодей

Раздался короткий стук, вместе с ним в каюту грациозно и вальяжно, как большой пятнистый удав, проскользнул весьма примечательный тип 35–40 лет — высокий, сухощавый, с тем особенным складом тела, который при первой встрече кажется изящным, а приглядевшись, начинаешь находить в нём что-то хищное, словно под одной личиной, плохо уживаясь, вынуждены сосуществовать воспитанная светскость и некая внутренняя первобытная дикость зверя, постоянно готового либо к прыжку, либо к бегству. Лицо его, правильное, даже красивое, запоминалось резкими ломаными линиями — тонкий, точёный нос, сжатые в ниточку губы, выдающийся вперёд подбородок, бледная кожа, под которой на виске пульсировала голубая жилка; серые глаза смотрели прямо и внимательно, но как-то холодно и отстранённо, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего собеседнику невольно хотелось говорить короче, тише и, желательно, правду.

Густые, тёмные волосы, тщательно зачёсанные назад, но не гладко и не щегольски, а с нарочитой небрежностью, словно владелец причёски демонстративно манкировал в этом элементе внешнего вида присущим ему перфекционизмом. Одет он был в удобный полувоенный английский френч, сидевший на нем безукоризненно, однако в этой безупречности не было ни капли уюта: всё выглядело точно, сухо, словно обмундирование не шили, а ковали в кузнице. Он мог бы, пожалуй, расположить к себе, если б не вызывал с первых же секунд странного чувства опасности, будто за внешней вежливостью у него скрывалась натура живодёра.

Было в нём нечто неуловимо отталкивающее именно потому, что оно не бросалось в глаза сразу. Ни явной грубости, ни безобразия, ни откровенной жестокости — напротив, всё свидетельствовало о хорошем воспитании, о привычке к приличным залам и учтивым разговорам. И всё же рядом с ним становилось неуютно, будто в комнате незаметно понизилась температура. Он напоминал человека, который способен в любую минуту улыбнуться, поклониться, подать руку — и тут же, не меняя выражения лица, нанести точный и безжалостный удар.

Но самой странной была его улыбка — светская, легкая, едва заметная, но почему-то хотелось попросить, чтобы он больше не улыбался.

Незнакомец остановился на пороге с тем осторожным, почти кошачьим движением, какое бывает у людей, привыкших входить незаметно и вместе с тем занимать собой всё пространство. Взгляд его скользнул по каюте быстро и цепко. Он не просто оглядывал обстановку, а мгновенно взвешивал, чего здесь нужно опасаться, а кого можно использовать в качестве инструмента или корма. Хотя губы его на секунду тронула приветливая, вежливая улыбка, в ней не было ни открытости, ни радушия: она лишь резче подчеркнула холодную собранность лица.

— Ваше сиятельство, — после этих слов гость сделал небольшую паузу, словно проверял реакцию Василисы на свои слова, — как вы себя чувствуете?

Говорил он негромко, но так, что каждое слово оставляло после себя такой же след, как если бы он водил пенопластом по стеклу. Голос незнакомца был хорошо поставленным и бархатистым, с лёгкой хрипотцой, не скрипел, но сочетание приятного тембра и ровного, пустого, словно машинного, произношения, действовало особенно угнетающе.

Он подошёл ближе к кровати, всем своим видом выражая готовность слушать, и Вася внутренне сжалась, болезненно чувствуя опасность. Она медленно опустила взгляд с его лица вниз. Руки у гостя были длинные, ухоженные, с тонкими пальцами музыканта или карточного игрока; они двигались плавно, без суеты,