Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

бодрые речи, не парадные статьи, где всё заканчивается славой и победой. А вот это — грязные бинты, стонущие люди, кровь, которую не успевают вытирать, и пустой взгляд того, кто уже слишком исстрадался, чтобы бояться умереть. И неважно, выиграна ли очередная битва, достигнут ли «успех». Всё рядом с этими лицами вдруг стало мелким, почти ничтожным.

Мирский впервые не просто понял умом, а именно почувствовал всем телом: война — это не его стихия. Не его путь. Не то место, где он хотел бы оказаться, если у него вообще есть право что-то хотеть. И самое страшное, Мирский, человек, привыкший считать себя хладнокровным и расчётливым, с явственным, почти физическим ужасом поймал себя на мысли: он меньше всего на свете хочет однажды оказаться в этой веренице раненых, ни в роли наблюдателя, ни в роли начальника, и тем более там — на носилках, с забинтованной грудью, с чужими руками, поддерживающими ставшее вдруг непослушным тело, с болью, от которой темнеет в глазах.

Нет-нет, только не это. Рядом снова вскрикнули, кто-то застонал особенно протяжно, и Мирский содрогнулся всем телом. Раньше такие звуки были для него лишь частью фона — неприятной, но неизбежной обстановкой. Теперь же каждый стон резал по живому.

И самое странное, что ему было страшно не только за себя. Он с удивлением обнаружил, что по-настоящему, до неприятной тяжести в груди, переживает за этих людей, многих из которых он видел впервые и больше, вероятно, никогда не увидит. За тех, кто не принесёт ему ни служебной выгоды, ни карьерного продвижения, ни даже благодарности. За тех, чья судьба никак не могла повлиять на его собственное будущее — ни здесь, ни в том далёком мире, откуда он был вырван и брошен в эту чужую эпоху.

Такое открытие озадачило его сильнее всего. Раньше он умел правильно беспокоиться, выбирая, за кого стоит волноваться, а за кого — нет. Его тревоги всегда были аккуратно распределены по степени пользы. Но сейчас всё ломалось, путалось, смещалось. Он смотрел на этих несчастных и понимал то, что нельзя было ни списать на расчёт, ни оправдать выгодой.

Просто жалость. Просто страх за чужую трагедию. Просто что-то человеческое — новое, непривычное, не освоенное им чувство, к которому он прислушивался с осторожным, неподдельным интересом, пока не понимая, радоваться ему или, бояться этого сильнее, чем самой войны.

Поток раненых начал редеть, но среди них так и не нашлось Василисы.

Мирский сначала не сразу поверил в это. Он внимательно всматривался в лица, которые проплывали перед ним, — осунувшиеся, серые, блестящие от пота, с детским упрямством цепляясь взглядом за каждую женскую фигуру, за каждую косынку. Василисы нигде не было. Не было ее и среди персонала, уставшего до полусмерти, но продолжавшего метаться по палубам, заносить перевязочный материал, таскать ведра, мыть, драить и отвечать на вопросы. Стрешневой на судне не оказалось.

Он, Налётов и комендант корабля перевернули «плавучий госпиталь» буквально вверх дном. Заглянули в каюты, кладовые, служебные помещения, в перевязочную, в операционную, на нос, на корму, в те узкие проходы, где человеку и протиснуться-то было трудно. Мирский дважды прошел по одному и тому же маршруту, не замечая, что возвращается назад, и только по лицу коменданта понял, что выглядит, должно быть, нелепо и жалко в своем бесплодном упорстве.

Василиса пропала. Это сначала никак не укладывалось в голове. Пропала — это было слишком просто и слишком страшно одновременно. Пропадают вещи, бумаги, люди — в мирное время, в мирной жизни. Здесь же, на корабле, где даже воздух, казалось, был пропитан военной дисциплиной, само слово звучало неправдоподобно, почти кощунственно. Мирский остановился посреди узкого прохода и, будто внезапно оглохнув, услышал лишь собственное дыхание и глухой, монотонный плеск воды за бортом.

— Может, ее раньше увезли в земскую больницу? — осторожно предположил Налётов, хотя по его лицу было видно, что и сам он в это не верит.

Мирский не ответил, а только медленно повернул голову к коменданту. Тот развел руками с раздражением, которое было хуже любого признания в растерянности.

— Я всех пересчитал, — сухо сказал он. — Всех, кого выгружали, всех, кто оставался. На борту её нет. Она размещалась в каюте представителя Земгора, но он убыл первым и один, сразу после швартовки. Каюта пуста…

В груди Мирского неприятно и холодно сжалось сердце. Еще недавно он думал о ней как о человеке, к которому нельзя подходить слишком близко, чье присутствие тревожит и мешает сохранять привычную внутреннюю дистанцию. Теперь же именно это отсутствие било сильнее всего. Оно стало не просто пустотой, а дырой, сквозь которую внезапно потянуло чем-то страшным и безымянным.

Он снова вспомнил ее лицо — живое, упрямое, с этим раздражающим и вместе с тем невероятно притягательным блеском в глазах. Вспомнил, как легко она держалась даже там, где другим давно стало бы страшно. И от этого воспоминания внутри поднялась уже не тревога, а злость — на море, на войну, на беспорядок, на нелепость происходящего, на собственное бессилие.

— Искать дальше, — резко сказал он, — распоряжение адмирала Новицкого.

Он врал и ему было всё равно, будет ли раскрыта его ложь и что за этим последует.

Комендант поднял брови.

— Где?

— Везде. Опросить всех, кто её перевязывал, лечил, кто за ней ухаживал…

— Все уже на берегу. Надо искать в госпитале… — пытался спровадить Дэна начинавший терять терпение комендант.

— Всех выходящих на берег я просмотрел лично. Там её нет, а значит надо искать здесь!

Сказал и сам понял, насколько это бессмысленно, но остановиться уже не мог. Он спрашивал у оставшихся на вахте санитаров и матросов, у кого-то еще, кто попадался под руку. Ответы были одинаковыми: не видели, не знаем, не проходила, не было.

Наконец Мирский вышел на палубу и остановился, вцепившись пальцами в поручень. Внизу шлепала о борт вода, кричали чайки, кто-то отдавал короткие команды. Все вокруг продолжало жить так, будто ничего не случилось. Именно это казалось ему теперь самым чудовищным.

Он смотрел на серую, бесконечно равнодушную поверхность моря и впервые по-настоящему понял, что есть вещи, перед которыми бессильны и должности, и связи, и привычка все просчитывать наперед. Он осознал, что это тоже Война и она не объясняла, не предупреждала, она просто забирала — раненых, корабли, минуты, судьбы, самых дорогих людей. И если еще совсем недавно Мирский думал о ней как о чем-то далеком, пусть и опасном, то теперь ее