Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

Я сжала её руку. Она не спрашивала, что конкретно сказал мне голос в симуляции. Не пыталась вытащить из меня подробности. Просто была рядом. И это было именно то, что мне нужно.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. Мы — команда. Помнишь?

— Помню.

---

Нас учили выживать в любых условиях. В открытом космосе, где кислорода хватало на считанные минуты. На враждебных планетах с ядовитой атмосферой и хищной фауной. В тылу врага, без оружия, без связи, без надежды на помощь. Нас выбрасывали на поверхность с одним ножом и одним аварийным пайком — и мы должны были вернуться. Через три дня. Через неделю. Через месяц. Любой ценой.

Но самым трудным было другое. Нас заставляли принимать решения, к которым невозможно подготовиться. Выбирать. Кого спасти, если спасти можно только одного. Чем пожертвовать — припасами, оружием, товарищем, частью себя. Нас ставили перед моральным выбором, у которого не было правильного ответа, и смотрели, как мы справляемся.

Это ломало. Не тело — душу. И те, кто не мог с этим справиться, уходили.

К концу девятого года из нашей группы осталось одиннадцать человек. Мы, выжившие, стали больше, чем командой. Мы были семьёй — израненной, потрёпанной, но сплочённой.

---

К восемнадцати годам во мне не осталось ничего от той девятилетней девочки, которая плакала в клетке. Я всё ещё была невысокой — метр шестьдесят пять, — всё ещё тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами. Со стороны я казалась безобидной — хрупкой, почти изящной. Но внутри жила сталь. И Клосс — моя вечная буря, которую я училась направлять.

Я стояла у иллюминатора в своей каюте и смотрела на звёзды. Где-то там, за миллионы световых лет, была Земля. Мой дом. Моя комната, заросшая пылью и плесенью. И Бублик, сидящий на кровати, ждущий меня все эти годы.

Я думала о родителях — и это причиняло боль. Острую, режущую, от которой перехватывало дыхание. Я запретила себе думать о них слишком часто. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Память о маме и папе была раной, которая никогда не заживёт, — и я научилась обходить её стороной, как обходят яму с острыми кольями. Не смотреть. Не касаться. Не вспоминать.

Но о Бублике я думала иначе.

Он не был раной. Он был тем, что осталось от дома. Не просто игрушка — друг. Единственный, кто был со мной с самого начала. Кому я шептала свои страхи в темноте. Кто впитывал мои слёзы, когда мне было страшно. Кто сидел рядом, пока я засыпала. Он был моим свидетелем. Моим хранителем. Моим домом, который можно было обнять.

— Я скоро вернусь, — прошептала я. — Осталось совсем немного. Последний экзамен — и я стану Авдеем. Я смогу летать куда захочу. И тогда я приду за тобой. Обещаю.

Звёзды молчали. Впереди был последний экзамен. Я знала, что он будет самым трудным. Знала, что могу не справиться. Но я должна была попробовать.

Я прошла через ад и выжила. Я стала сильнее. И я была готова.

Почти.

Глава 29. Собранная Буря

Камень подо мной холодный. Всегда холодный, даже через ткань тренировочных штанов. Крепость Рассвета не спит — её низкий, вибрирующий гул стал фоном моей жизни за последние девять лет. Я привыкла. Ко всему здесь привыкаешь. Даже к тому, что стены из магруна смотрят на тебя, как надзиратели.

Восемнадцать. Скоро выпуск. Скоро последний экзамен. А пока — передышка после спарринга, где я снова использовала инерцию рольда вдвое тяжелее меня против него самого. Холодно. Точно. По необходимости. Слова Наставника, выжженные в сознании калёным железом.

Я сижу на краю тренировочной платформы, массируя запястье. Адреналин отступает, и на его место приходит знакомая пустота. И вместе с ней — воспоминания. Они всегда приходят, когда щит контроля чуть ослабевает.

Сорок пять дней.

Эта цифра вспыхивает в мозгу, как сигнал тревоги. Сорок пять дней от «папа обещал речку» до «их больше нет». Я закрываю глаза, и вижу не каменные стены Крепости, а пыльную комнату.

Я вижу себя — девятилетнюю. Солнечное утро, мамины духи, запах горелого хлеба из тостера. Папа подмигивает мне и обещает жёлтый катамаран за пятёрку по сочинению. Я пишу про самый счастливый день, и получаю её. А потом — гроза, мост, пробка. Красные огни стоп-сигналов, смотрящие на меня, как злые глаза. Вой сирен. Голос, от которого кровь стынет в жилах: «Уровень угрозы „Омега“. Это не учения».

И потом — бегство. Бункер. Гаражный кооператив. Люди, жмущиеся друг к другу в темноте. И, наконец, Площадь. Экран.

Мама. Папа.

Они лежат на холодном металлическом полу вражеского корабля, такие родные и такие далёкие. Надпись мигает красным: «УБИТЫ».

Я помню, как воздух вокруг меня взорвался. Помню боль — не душевную, а физическую, будто кто-то вырвал сердце и сжал в кулаке. И помню его. Авдея. Того, кто погасил мою бурю своей железной волей и унёс меня, полуживую, прочь оттуда.

С тех пор прошло девять лет. Девять лет тренировок, боли, пота и попыток загнать ту самую бурю в клетку. Они сделали из меня солдата. Оружие. Инструмент, который должен быть холодным, точным и послушным.

Но тот день, та боль, та ярость — они никуда не делись. Они здесь, внутри. И сегодня, на экзамене, я снова почувствовала их вкус.

Я вспоминаю расколотый Камень Фокуса. Деформированный магрун. Лицо Вейла — не разочарованное, а скорее задумчивое. «Бомба с неисправным детонатором». Это его слова. И он прав. Совет, который хотел меня изучить, и Орден, который хотел меня использовать, — все они видят во мне либо угрозу, либо актив. Никто не видит человека. Никто не видит девочку, которая плачет в темноте по маме и папе, прижимая к груди плюшевого зайца.

Я достаю Бублика из кармана куртки. Его шёрстка вытерлась, одно ухо болтается на нитке. Я всё собиралась зашить, но так и не собралась. Зачем? Он — единственный, кто знает меня настоящую. Зачем его менять?

— Ну что, дружок, — шепчу я, глядя в его стеклянные глаза. — Они думают, что я сломалась. Думают, что я — ошибка, которую нужно списать в утиль. Как думаешь, они правы?

Он молчит. Но я знаю ответ.

Девять лет. Девять лет меня учили подавлять эмоции, контролировать силу, быть идеальным оружием. И