Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

class="p1">— Именно так и нужно. Корабль — не инструмент. Это продолжение тебя. Если ты научишься чувствовать его так же, как чувствуешь собственное тело, ты станешь лучшим пилотом из всех, кого я видел.

— Даже лучше Киры?

— Кира летает инстинктом. Ты — Клоссом. Это разные вещи. Инстинкт можно обмануть. Клосс — нет.

С того дня я проводила в ангаре каждую свободную минуту. Сидела в кабине челнока, клала руки на штурвал, закрывала глаза и пыталась почувствовать машину. Не как набор деталей и проводов, а как живое существо. Как зверя, с которым нужно подружиться.

Это занимало недели. Месяцы. Но постепенно я научилась.

К концу седьмого года я уже уверенно пилотировала малые корабли. К концу восьмого — освоила средние. Я чувствовала корабль как продолжение себя — каждую вибрацию, каждый перегрев, каждую микротрещину в обшивке. Я знала, что двигатель откажет, за секунду до того, как срабатывал аварийный датчик. Я чувствовала, куда попадёт вражеский залп, и уводила машину из-под огня раньше, чем это делали приборы.

Однажды Борг вызвал меня после особенно сложного упражнения — полёта через астероидное поле с отключёнными навигационными системами. Я прошла трассу вслепую, ориентируясь только на Клосс. Когда я выбралась из кабины, мокрая от пота, с трясущимися руками, он долго смотрел на телеметрию, потом на меня, потом снова на телеметрию.

— Ты не должна была это сделать, — сказал он наконец. — С отключённой навигацией это невозможно. Но ты прошла.

— Я чувствовала камни, — ответила я. — Через Клосс. Они были как будто я их видела, только не глазами.

Борг покачал головой.

— У тебя редкий дар. Развивай его. Когда-нибудь он спасёт тебе жизнь.

Я запомнила.

---

Кира, наша лучшая пилотесса, однажды после учебного боя, в котором я обошла её на вираже, фыркнула:

— Ты жульничаешь. Ты используешь Клосс, чтобы чувствовать корабль. Это нечестно.

— Честно, — ответила я. — Я не виновата, что ты чувствуешь только приборы, а я — сам корабль.

Она фыркнула, но без злости. Кира была прирождённым пилотом и знала это. А я была той, кто чувствовал машину как живое существо. Мы никогда не стали соперницами — скорее, двумя сторонами одной медали.

---

Боевая подготовка становилась всё жёстче.

К восьмому году нас ставили против взрослых оперативников — настоящих Авдеев, прошедших десятки реальных боёв. Мы проигрывали. Почти всегда. Но с каждым разом — всё дольше. С каждым разом — всё достойнее.

Мой Клосс всё ещё был проблемой. Я научилась не устраивать выбросы. Я могла ударить — мощно, сокрушительно. Могла поставить щит — плотный, почти непробиваемый. Но всё тонкое, ювелирное, требовавшее изящества, давалось мне с огромным трудом. Илана говорила, что это потому, что я всё ещё не до конца доверяю своей силе. Что я боюсь её.

— Ты относишься к своему Клоссу как к дикому зверю, которого нужно держать в клетке, — сказала она однажды после медитации. — А нужно — как к партнёру. Как к части себя. Ты не дрессировщик и не надзиратель. Ты — это твой Клосс. И пока ты этого не примешь, он будет сопротивляться.

Вейл работал со мной лично. Индивидуальные занятия стали не просто частью расписания — они стали моей второй жизнью. Мы уходили в отдельный зал после ужина и занимались до отбоя. Иногда — дольше. Он заставлял меня делать то, что у меня не получалось: удерживать щит разной плотности в разных точках одновременно, воздействовать на сознание, не причиняя боли, плести тонкие сети из Клосса вместо того, чтобы бить кувалдой.

— Ты привыкла, что можешь смести любое препятствие, — говорил он. — Но что ты будешь делать, если препятствие нельзя смести? Если за ним — заложники? Если малейшая ошибка — и погибнут невиновные?

Я училась. Медленно, с бесконечными срывами и повторениями. Иногда мне казалось, что я никогда не смогу делать то, что с лёгкостью получается у других. Но Вейл не сдавался. И я не сдавалась.

Однажды, после особенно трудной тренировки, у меня впервые получилось удержать щит сразу на трёх уровнях плотности — плотный в центре, мягкий по краям, почти прозрачный на периферии. Я смотрела на это сияющее в воздухе чудо и не верила своим глазам. Вейл долго молчал. Потом сказал:

— Ты не безнадёжна. Ты просто другая. Твой путь — не путь тонких манипуляций. Твой путь — это абсолютная сила, доведённая до совершенства. Не пытайся стать кем-то другим. Стань лучшей версией себя. Прими свою природу. И тогда ты будешь непобедима.

---

Нас продолжали ломать.

К девятому году симуляции допросов стали почти неотличимы от реальности. Тебя привязывали к стулу — по-настоящему, с ремнями, которые врезались в запястья. Вокруг — полная темнота. И голос. Всегда один и тот же — спокойный, безэмоциональный. Он знал, что сказать. Знал каждую трещину в твоей броне. И бил по этим трещинам без жалости.

«Твоя мать молила о смерти, когда её насиловали. А ты сидела в клетке и ничего не делала».

«Сергей умер, потому что ты закричала. Ты всегда приносишь смерть тем, кто рядом».

«Ты думаешь, ты станешь Авдеем? Ты — монстр. Ты — оружие. Ты никогда не будешь человеком».

Я молчала. Сжимала зубы до скрежета, до боли в челюстях. Иногда слёзы текли по щекам — но я не всхлипывала. Они не должны были слышать. Они не должны были знать, что попали в цель. Я смотрела в темноту и повторяла про себя: «Это неправда. Это симуляция. Я выдержу. Я всегда выдерживаю».

После одной такой симуляции я не могла встать с койки целый день. Мира пришла вечером. Она не стала спрашивать, что случилось. Просто села рядом, взяла меня за руку и молча держала, пока я не перестала дрожать.

— Мы все через это проходим, — тихо сказала она, когда я немного успокоилась. — И каждый справляется по-своему. Грон после допроса час лупит грушу в спортзале. Зейн сидит в библиотеке и читает стихи. Кира летает — берёт челнок и гоняет по симулятору, пока не выбьется из сил. А Торин... Торин, кажется, вообще ничего не чувствует. Или просто не показывает.

— А ты? — спросила я.

— Я плачу, — просто ответила она. — Запираюсь в душе, включаю воду на полную и реву. Полчаса. Иногда час. А потом умываюсь, смотрю в зеркало и говорю себе: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё жива. Значит, ты