Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

— Как в старой доброй сказке: «И умерли они в один день…» — поддакнул я.

— Я хотела не такую сказку. — Ника требовательно затормошилась, чтобы я остановился и помог ей слезть.

А как оказалась рядом, не смотрела на меня.

— Иногда я начинаю склоняться к мысли, что все мы — сон, — произнес я, глядя в темноту речной воды. — Все эти огненные шары, твой песок, мои молнии и Пашкин ветер… Это же невозможно по законам физики и не может существовать. Но кто-то жаждет увидеть всполох пламени и верит в него так сильно, что спящий чувствует эту яркую эмоцию и она оживает в его сне.

Ника покосилась с явным испугом.

— Я просто хочу, чтобы ему снился хороший сон. Светлый и добрый. А не кошмары с тайными тюрьмами и людьми в рабских загонах. Иначе ему стоит проснуться.

Завершив на этой неловкой ноте, я направился к машине первым. Там уже недовольно прохаживался Димка, служивший нам сегодня водителем. Да и охрана вряд ли в восторге — пять минут давно исчерпаны.

Димка открыл дверь, стоило подойти ближе, и закрыл за мной, тут же перебежав на сторону, с которой сидела Ника.

— Вы знаете, что он задумал? — жестом остановив приготовившегося открыть створку парня, спросила его Еремеева.

Нику совсем не легонько трясло. А паника, охватившая душу, вовсе не хотела униматься и успокаиваться.

Еще она помнила юношу перед ней, равно как и то, что Максиму тот был дорог, а значит, мог к нему прислушаться.

Хотя в момент произнесения вопроса уже пожалела об этом, прикусив нижнюю губу от досады.

— Знаю, — смотрел на нее спокойный взгляд.

А сам Димка жестом указал в сторону, предложив пройтись.

Ника обернулась на машину, но все же двинулась вслед за доверенным подручным своего жениха.

— Все его люди знают, — подтвердил Димка. — Близкие.

— Он же несерьезно? Он же нас спасет? — выпалила Ника свою главную надежду. — Он же не может указывать всему миру, в конце концов!

— Раньше Максим думал, что мир — это интернат, в котором он рос. Потом к этому миру добавилась пара километров в ту и другую сторону. Потом он увидел карту страны, и мир расширился. У него не было уроков, его никто не учил — не спрашивайте, как так получилось. Но и глобус он увидел довольно поздно, осознав, что мир — это целая планета.

— Но сейчас…

— Когда гнилая часть интерната взбунтовалась против него, он сжег его с ними внутри, — жестко произнесли ей.

Ника стояла ошарашенная, словно огретая пыльным мешком.

— Было бы здорово, если бы у Максима появился повод не уничтожать этот мир.

Девушка через какое-то время осознала, что в тоне говорившего была искренняя просьба.

— Нашлось хоть что-нибудь, что удержало его от того, чтобы залить мир огнем, — слабо улыбнулся Димка. — Потому что нам с этой планеты не сойти.

Запах табака от недокуренных и разломанных пополам сигарет боролся со снежной свежестью ветра, сквозящего с балкона через приоткрытую дверь и тонкую тюль штор. В гостиничном номере, часы на стене которого отражали десятый час ночи, царили полумрак и тягостное ощущение опоздания — той самой духовной разбитости, что следует за воодушевлением, уверенностью, легкой паникой и напряжением в попытке ухватиться за последние минуты.

Князь Черниговский зажег новую сигарету, посмотрел на тлеющую бумагу, концентрируясь на крошечных угольках, медленно угасающих без тяги. Разломал ее пополам и бросил в тяжелую хрустальную пепельницу. Он давно завязал с пагубной привычкой — как продавца товара, без которого уже не могли жить тысячи людей, князя откровенно отвращало быть столь же зависимым. Но сам процесс, сам ритуал с тяжелой зажигалкой и лепестком огня его успокаивал. Отвлекал от телефона защищенной связи на столе, который не звонил уже более часа, что значило либо нерасторопность секретарей князя, обязанных скоммутировать его с иными землевладельцами империи, либо же нежелание князей разговаривать лично с ним, Черниговским.

Князь поднялся из-за стола и в очередной раз вышел на крошечный балкон. Его взгляд невольно опирался на княжеские высотки, видимые даже через ночь и снегопад, угадывал силуэты, подсказывал фамилии светлейших владельцев. Этому — звонили, этому… Сабуровым… Шахаевым… Кольцовым…

Из десяти необходимых согласий у него было только шесть. Шесть абсолютно подконтрольных ему князей, готовых подписаться под любым удобным ему документом и без звонка с личной просьбой. Оставалось уговорить пойти ему навстречу в такой малости, как жизнь незнакомого и не нужного им человека, еще четверых. Из семидесяти восьми населяющих империю князей.

Черниговский ощутил холод от невольно смятого и доведенного до ледышки комка снега, подобранного с перил. Отряхнул ладони от капель, оттер о полу пиджака и проследовал обратно в тепло номера. Под ногами легонько хлюпал нанесенный ранее внутрь и уже растаявший снег.

Семьдесят восемь — необъективное число, стоило отметить. Были там и те, кто на дух не переносил его, князя. Немалая часть осторожных принципиально не принимали чужую сторону и не шли на уступки даже в мелочах. А еще стоило вычесть затворников, тщеславных мерзавцев, абонентов, отдыхающих в удаленных местах планеты и возможное дурное настроение доступных для звонка.

Но четверо из условных тридцати, на кого можно было рассчитывать, — это более чем хорошая выборка для того, чтобы раз и навсегда решить вопрос. Уж что-что, но понимание мести за разрушенную собственность обязано быть близко каждому из них, а решение выглядело изящным и где-то даже благородным. Ведь негоже пытать и обрекать на вечные страдания гражданина своей страны. А вот отщепенца, лишенного прав, — вполне.

Еще было обещание подарков, уверения в почтении и мягкие намеки на ответные любезности, столь ценимые высшим светом, — особенно от людей его уровня власти. Ну а если многозначительно проронить, что есть уже семь согласившихся, а двенадцатым станет дядя самого императора… Странно, что ему вообще пришлось звонить самому.

Но после десятка обескураживающих отказов, переданных референтами, пришлось вмешаться лично. Ничего не изменилось.

Два десятка отказов за витиеватыми фразами, показным и намеренным игнорированием сути просьбы и перенос разговора на более поздний срок. Черниговский тоже умел так играть словами, оттого не срывался на прямые вопросы, требуя четкого «да» и «нет» — ответ уже был дан в интонациях и полутонах чужого голоса. Оставалось только вежливо попрощаться, аккуратно положить телефон… и вновь ломать одну сигарету за другой.

Все, что происходило с ним в этот день, не могло быть случайным. Авторов же замысла подобной величины, способной влиять на князей, не следовало даже уточнять.

Его, Черниговского, оттесняли из большой политики. Ставили на место,