Инженер из будущего - Максим Черный

На тридцати процентах мощности система вдруг издала странный звук — низкий, гудящий, словно где-то далеко гудела трансформаторная будка под нагрузкой.

— Что это? — насторожился Волков.

— Не знаю, — Максим вгляделся в графики. — Параметры в норме. Может, резонанс с корпусом?

Он добавил мощность до сорока процентов. Гул усилился. Лампы дневного света на потолке начали мигать.

— Похоже на помехи в сети, — сказал Максим. — У вас питание нормальное?

— Должно быть нормальное, отдельный фидер от подстанции, — Волков побледнел. — Егоров, может, на сегодня хватит? Выключи.

— Сейчас, — Максим потянулся к кнопке аварийного останова. Но в этот момент экран перед ним моргнул, цифры поплыли, и по всему залу пронесся электрический разряд, похожий на шаровую молнию. Она вылетела из шара, ударила в потолок, рассыпалась искрами.

Максим почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Воздух запах озоном так сильно, что защипало в носу.

— ОТКЛЮЧАЙ! — заорал Волков.

Максим вдавил красную кнопку. Ничего не произошло. Система не реагировала. Он нажал еще раз, потом дернул аварийный рубильник на стене. Тот щелкнул, но питание не отключилось.

— Не работает аварийка, — сказал Максим, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Похоже, обратный пробой через сеть. Напряжение пошло по проводам.

В этот момент из шара ударила еще одна молния, но не в потолок, а прямо в пульт управления. Максим не успел отпрыгнуть. Разряд ударил его в руку, которой он держался за край стола. Тело пронзила чудовищная боль, перед глазами вспыхнул белый свет, и он услышал собственный крик, смешанный с грохотом и гулом.

А потом всё исчезло.

Не стало ни лаборатории, ни Волкова, ни гула, ни боли. Осталась только бесконечная белая пустота, в которой Максим висел, не чувствуя тела. Это длилось мгновение или вечность — он не мог понять.

В какой-то момент пустота начала обретать очертания. Сначала появились звуки — далекие, приглушенные, словно через толщу воды. Потом запахи — сырость, прелая солома, дерево, махорка.

А потом боль вернулась. Дикая, жгучая боль в левой руке, от которой хотелось выть.

Максим попытался открыть глаза. Веки не слушались, были тяжелыми, словно свинцовыми. Он сделал усилие и сквозь мутную пелену увидел над собой низкий дощатый потолок. Щели между досками, сквозь которые сочился тусклый серый свет.

Он попытался пошевелиться и понял, что лежит на чем-то жестком и колючем. Солома. Он лежит на соломе.

Голова гудела, в ушах стоял звон. Максим приподнялся на локте (правом, левая рука отказывалась слушаться и горела огнем) и огляделся.

Маленькое помещение, сложенное из грубых бревен, законопаченных мхом. В углу — грубо сколоченный стол, на столе — глиняная кружка и лампа-коптилка. Вместо стекла в маленьком окошке — что-то мутное, похожее на бычий пузырь. Холодно. Так холодно, что дыхание вырывается паром.

Максим посмотрел на свою левую руку и замер.

Рука была в порядке — целая, не сгоревшая. Но от пальцев до локтя тянулся причудливый узор, похожий на татуировку или шрам в виде ветвистой молнии. Кожа в этих местах была красной, воспаленной, но не обожженной. Словно электричество оставило на нем свой след навсегда.

— Твою ж дивизию, — прохрипел Максим собственным голосом, который прозвучал чужим и хриплым.

За тонкой дощатой перегородкой послышалось движение, кашель, а потом чей-то сиплый старческий голос спросил:

— Эй, мил-человек? Очухался, никак? Лежи, лежи, не вставай. Щас управлюсь с печкой, приду. Чудны дела твои, Господи… В одном исподнем, среди зимы, на пороге… Как ты тут оказался-то, родимый?

Максим закрыл глаза. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь туман, четкая и страшная:

Он не дома.

Глава 3

Чужой

Первое, что Максим осознал окончательно и бесповоротно — ему холодно.

Холодно так, как не бывает холодно в современном городе с его центральным отоплением, тёплыми полами и машинами с подогревом сидений. Это был холод иной, первобытный, проникающий в самую сердцевину костей. Холод, от которого сводило мышцы и зубы начинали выбивать дробь против воли.

Он лежал на чём-то жёстком, колючем и пахнущем так, как пахнет только долго лежалая солома — мышами, сыростью и ещё чем-то кислым, несвежим. Сквозь щели в дощатом потолке тянуло сквозняком, и каждая струя воздуха казалась лезвием, режущим кожу.

Максим попытался сесть и чуть не закричал от резкой боли в левой руке. Она прострелила от пальцев до самого плеча, ослепительно-белая вспышка, заставившая на мгновение потерять фокус. Он поднёс руку к лицу и увидел тот самый узор — ветвистые линии, похожие на застывшую молнию, тянулись от запястья почти до локтя. Кожа вокруг них была красной, воспалённой, но сами линии казались почти чёрными, словно впаянными в тело.

— Что за чертовщина… — прошептал он, трогая узор пальцами правой руки. Кожа была горячей, но не повреждённой, не обожжённой. Словно электричество не сожгло его, а оставило метку, татуировку из света.

За тонкой перегородкой заскрипели половицы, кто-то закашлялся надсадно, по-стариковски, и зашаркал в его сторону. Дверь — грубо сколоченная, из неструганых досок — отворилась со скрипом несмазанных петель.

На пороге стоял старик.

Таким стариков Максим видел только в чёрно-белых фотографиях из архивов или в фильмах про войну. Низкий, сгорбленный, в грязной холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в таких же портах, заправленных в стоптанные валенки с подшитыми голенищами. Лицо — сплошная сеть морщин, щетинистое, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели на Максима с острым, цепким любопытством, смешанным с тревогой. Из-под ветхой шапки-ушанки торчали седые космы.

— Очухался, мил-человек? — голос у старика оказался скрипучим, но не злым. — Ну, слава тебе, Господи. А я уж думал, помрёшь. Второй день маешься, мечешься, кричишь чего-то непонятное. Я тебя водой отпаивал, чем богат.

Максим смотрел на него и не мог произнести ни слова. Второй день? Он провалялся здесь два дня? И этот старик… отпаивал его? Кто он? Где он? Что за маскарад?

— Где я? — спросил Максим, и голос его прозвучал сипло, хрипло, будто он неделю не пил. В горле действительно пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Известно где, — старик переступил порог, прошаркал к столу, взял глиняную кружку, зачерпнул из деревянного ведра, стоящего в углу, и протянул Максиму. Вода была ледяной, пахла болотом и деревом, но Максим выпил её жадно, расплескав половину на грудь. Холод обжёг горло, но жажду утолил.

— В Солонцах ты, — сказал старик, присаживаясь на корточки напротив. — Деревня наша Солонцами кличут. Красноярского краю, Емельяновского района. Только район теперича не Емельяновский, а Емельяновский, да… Слышь, мил-человек, а ты