Инженер из будущего - Максим Черный

откуда сам-то будешь? И как на пороге моём очутился в исподнем одном, без одежи, без документов? Я уж думал, беглый ты какой с этапу, ан нет, не похож. Руки у тебя нежные, барские, нерабочие, а сам молодой…

Каждое слово старика падало в сознание Максима, как камень в воду, расходясь кругами непонимания и ужаса. Солонцы. Емельяновский район. Это было его место. Его дом. Посёлок Солонцы, где он жил, был в Емельяновском районе. Но деревня? Какая деревня? В Солонцах уже лет пятьдесят никаких деревень нет, только частный сектор, коттеджи, новые многоэтажки. И район — да, Емельяновский, это верно. Но говор… Говор старика был странным, каким-то… старым. Слова, которые он употреблял: «исподнее», «одежа», «этап», «теперича». Так не говорят в двадцать шестом году.

— А одежда моя где? — спросил Максим, пытаясь взять себя в руки. Паника накатывала волнами, но он привык мыслить технически, логически. Сначала факты, потом выводы. — На мне была одежда. Куртка. Штаны. Ботинки.

— Не было ничего, — старик покачал головой. — Голышом лежал. Я тебя утром на пороге нашёл, аккурат перед рассветом. Снегом припорошило, весь посинел уж. Думал, покойник. Затащил в избу, оттирать начал, дыхалку проверил — живой, оказывается, теплится едва. Ну, положил вот сюда, на сеновал, укрыл, чем мог. А одёжи не было. Никакой.

Максим судорожно сглотнул. Одежды нет. Ни куртки, ни рюкзака, ни документов. Ни телефона. Ничего. Только трусы и майка, в которых он был в лаборатории. Но на нём были джинсы и фланелевая рубашка, когда он работал за пультом. Он точно помнил. И ботинки — высокие рабочие ботинки с металлическим подноском. Куда это всё делось?

— А вы… — Максим запнулся, не зная, как обратиться к старику. — А вы кто?

— Я-то? Дорофеич я. Иван Дорофеич, — старик усмехнулся беззубым ртом. — Местный, тутошний. Бобыль одинокий. Живу вот, век доживаю. Сын на фронте сгинул в германскую, жена померла давно. Один я. Тебя вот Бог послал.

Максим закрыл глаза. В голове гудело. Германская война — это Первая мировая. Сын погиб на Первой мировой. Значит, старику должно быть… Если сын воевал в 1914–1918, значит, старику сейчас как минимум под семьдесят, а то и под восемьдесят. В двадцать шестом году двадцать первого века люди так не живут. В деревнях так не говорят.

— Дорофеич, — сказал Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А какой сегодня день? Число какое?

— А Господь его знает, — старик почесал затылок. — Февраль на дворе. Морозы стоят. Я по церковному календарю живу, по старому стилю. А по-новому, сказывают, двадцатый нынче год с чем-то…

У Максима остановилось сердце. Потом забилось с удвоенной силой.

— Какой год? — спросил он, почти выкрикнул.

Старик посмотрел на него с недоумением, даже с испугом.

— Ты чего, мил-человек? Годов-то не помнишь? Тридцать пятый на дворе. Февраль месяц. Ты это… головой, видать, сильно ушибся? Вон и рука у тебя странная, словно молнией жжёная. Может, лекаря позвать? У нас в деревне знахарка есть, бабка Агафья, она травами лечит, заговоры знает…

Максим не слышал его. Он сидел на соломе, обхватив голову здоровой рукой, и пытался дышать. Воздух входил и выходил с трудом, лёгкие сжимались, в глазах темнело.

Тридцать пятый. 1935 год.

Это невозможно. Это бред. Это сон. Это галлюцинация от удара током. Он лежит в больнице с аппаратом ИВЛ, и ему снится кошмар. Сейчас он проснётся, и рядом будет сидеть Волков, и скажет: «Ну, Егоров, напугал ты нас. Трое суток в отключке был». Или Пахомов принесёт котлеты из столовой. Или Фёдор-2 будет ждать его в мастерской.

— Не может быть, — сказал он вслух. — Не может быть. Это нереально.

— Чего не может? — старик подполз ближе, заглянул в лицо. — Эй, мил-человек, ты не пужайся. Ты кто вообще? Имени хоть своего помнишь?

— Максим, — ответил Максим автоматически. — Егоров Максим Сергеевич.

— Максим, значит, — старик удовлетворённо кивнул, словно получил важную информацию. — Хорошее имя, крещёное. А по батюшке Сергеич, стало быть. А откуда ты, Сергеич? И как на пороге моём оказался?

Откуда он? Из двадцать шестого года. Из две тысячи двадцать шестого. С завода «Красмаш», где собирают танки, которые этому старику даже не снятся. Из дома с тёплым полом и роботом на втором этаже.

— Из Красноярска, — сказал Максим. — Я из Красноярска.

— Из города, значит, — старик посмотрел на него с новым интересом. — А чего ж в таком разе в исподнем по морозу разгуливаешь? Замерзать пошёл? Али самогонки перебрал да заблудился?

Максим не знал, что ответить. Как объяснить этому человеку, который живёт в избе с печным отоплением и коптилкой вместо лампочки, про эксперименты с квантовыми накопителями, про разряд, пробивший пространство-время? Старик решит, что он сумасшедший, и выгонит на улицу. А на улице — февраль 1935 года. Минус тридцать, минимум. В одном белье он продержится минут пятнадцать.

— Я не помню, — сказал Максим. — Совсем ничего не помню. Как здесь оказался — не помню. Что до этого было — тоже. Всё в голове смешалось.

Он надеялся, что это прозвучит достаточно убедительно. Старик смотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом вздохнул.

— Бывает. Контузия, видать. Или в голову ударило. Вон рука у тебя, гляди, какая — молния метку оставила, значит, сильно било. Ладно, Сергеич, живи пока. Разберёмся. Бог даст, память вернётся. А не вернётся — и так сгодишься. Работящий, поди? Руки-то вон какие, хоть и нежные, а видно, что при деле были. Мозоли есть.

Мозоли. Да, Максим работал руками всю жизнь. Собирал станки, паял платы, точил детали. Мозоли были — на пальцах, на ладонях, въевшиеся, незаживающие. Руки инженера, но руки рабочего.

— Работать могу, — сказал Максим. — Я много чего могу.

— Ну и ладненько, — старик поднялся, кряхтя и держась за поясницу. — Лежи пока, отдыхай. Я похлёбку сварганю, покормлю. А там видно будет. Весна скоро, работы в колхозе много, может, и пристроишься. Документы только тебе надо бы… ох, с документами беда. Без пачпорта ты никто. Беглый, подозрительный. Загребут в НКВД — и поминай как звали. Надо думать.

НКВД. Это слово Максим знал из учебников истории. Народный комиссариат внутренних дел. Тридцать седьмой год ещё не наступил, но репрессии уже шли полным ходом. Человек без документов в 1935 году — это приговор. Лагеря или расстрел.

— Дорофеич, — сказал Максим, — а вы можете меня не выдавать? Никому не говорить, что я здесь без документов?

Старик обернулся от печки, которую начал растапливать, и посмотрел на Максима с хитринкой.

— Я, Сергеич, всю жизнь тут прожил. Своих не сдавал. А ты теперь вроде как свой,